Боль - часть роста.

Он без стука вошел в ее спальню в тот момент, когда она рисовала, сидя перед мольбертом. -Сегодня вечером я тебе кое-кого представлю. – произнес он, делая затяжку и выпуская в воздух роскошной комнаты витиеватое облако дыма. – Нужно позвонить в какой-нибудь ресторан. Выбери что-то легкое: рыбу или птицу, но не индейку. Не прерывая процесс замешивания красок на деревянной палитре, она кивнула. -А кто будет? -Увидишь. – отсек мужчина любые вопросы. Как только его высокая фигура исчезла за дверью, Шаддаи ощутила смутную тревогу. Когда такое было, чтобы он кого-то ей представлял? Конечно, изредка он брал ее с собой на корпоративы или дни рождения друзей или коллег по работе, при этом вскользь знакомя ее с кем-нибудь. «Дружба с ними может быть тебе полезной», - иногда шептал он ей. Но чтобы приводить кого-то домой? От догадки изнутри будто бомба взорвалась. А вдруг… вдруг это его женщина? Шаддаи отбросила палитру , вскочила и принялась мерять шагами пространство спальни. Легкую птицу, рыбу! Стопудово женщину – ни один его друг не ест рыбу ни в каком виде, и ни один не уважал рыбалку. Она мысленно попыталась себя успокоить. Скорее всего, очередная недолгая интрижка, такое уже бывало. Ее когда-то опекун - свободный и бездетный (уж тем более, когда она достигла совершеннолетия), богатый и красивый – возле таких всегда крутятся женщины разного пошиба. «Только ни одну из них он не тащил домой», - противно скрипел внутренний голос.Так и не успокоившись (а только распалившись еще больше), Шаддаи спустилась на кухню. К большому черному холодильнику на магнит был прикреплен список ресторанов, откуда они иногда заказывали еду. Сама она была довольна и фастфудом (результат такого питания теперь очень плотно осел на ее боках), но Шанью был гастрономическим чистоплюем, и приучил ее питаться «нормально». В его чистоплюйском понимании «нормально» означало по пять-шесть раз в день; с утра каши, на ужин белое мясо, чай не из пакетиков, если соки – то только свежевыжатые. Главный прием пищи – завтрак – происходил за общим столом, и это для Шаддаи был один из самых приятных моментов. Потому что она могла наблюдать, как ее когда-то законный представитель (кто он ей теперь?) сонный, с влажными от душа длинными волосами сидит в одном халате и пьет кофе. Через стол до нее доносился запах его геля для душа, хвойного и резковатого, и она могла бы часами пялиться на его подтянутое мускулистое тело. Он никогда не закрывал дверь своей спальни, и пару раз глубокой ночью Шаддаи, затаив дыхание, стояла и смотрела, как он спит. Рассматривала красного дракона, вытатуированного на его гладкой груди гладиатора, подмечала какие-то мелочи, которых не могла увидеть днем: шрамы на груди, маленький ожог на боку, россыпь родинок на сильных плечах. Она даже подумать боялась о том, что будет, если Шанью проснется и увидит ее. А теперь ночным любованиям конец, если он решил привести домой свою бабу! Он держал ее за руку, когда Шаддаи спустилась в столовую. В черном платье, как будто носила траур. -Познакомься, Шаддаи, это Вивиан, моя коллега и невеста. Каждое последующее слово ранило сильнее предыдущего. Шаддаи не отозвалась на легкую улыбку гостьи, изучая ее с ног до головы. На душе кошки скребли. Она красивая… Конечно, блять, красивая: стройная, с идеальной укладкой и большими глазами и сиськами. На вид лет тридцать, чуть младше Шанью. Бежевое платье до колен с вышивкой, золото везде, где можно (его подарки? О, хоть бы нет!), нюдовый маникюр. Белые туфли-лодочки. Шаддаи вся напряглась: ей впервые за много дет захотелось исчезнуть. Конечно, ясно, почему он ее выбрал: красивая, успешная, умная. Она не знала, куда деть себя, жирную, всю в татуировках, со шрамом на пол-лица. А тем временем, любимый мужчина уже усаживал свою коллегу и невесту за накрытый стол. -Я предполагала, что ты живешь в частном доме, - голос у нее был мелодичный и грудной. – но это целый дворец! Кто же его убирает? Здесь такая чистота! -Шаддаи, - ответил он, откупоривая вино. – ее хлебом не корми, дай только убраться. Она помешана на уборке, полы по два раза в день намывает. Сначала хотел нанять кого-то, когда она еще в школе училась, но как-то надобность отпала. Они говорили о своей рабочей ерунде, о договорах и всяком таком, о чем Шаддаи не имела представления, хоть и выучилась на юриста. Не то, чтобы она сильно хотела – Шанью оплатил ей колледж, но на вышку она не пошла. Вместо этого - к его неудовольствию – закончив курсы визажиста, она устроилась в салон и вполне была этим довольна. -У тебя интересные татуировки, Шидаи. – сказала Вивиан, повернувшись в ее сторону. Так и сказала – Шидаи. -Я – Шад-даи. - по слогам отчеканила она, презрительно фыркнув. -О, прости, просто имя очень нетипичное. - ее неловкая улыбка разозлила девушку еще больше. Она едва удержалась от того, чтоб не ответить на безобидную фразу гримасой. -В отличие от твоего… Вивиан, - пренебрежительно медленно проговорила Шаддаи. – простое, мало что значит. Как оно переводится? А, неважно. Вряд ли лучше моего. Кстати, ничего, что мы уже на «ты»? Все ж таки почти родня! В такие моменты она одновременно и гордилась собой, и ненавидела себя. Гордилась потому, что раньше, терпя обидные насмешки и издевки от одноклассников и случайных людей, она молча глотала слезы или резала себя. Ненавидела за то, что больше никогда не молчала, разучившись в нужные моменты замолкать. А убийственно спокойное выражение лица Шанью подсказывало, что самое время засунуть язык в задницу. -Тебе не мешало бы пойти в спальню и отдохнуть. – произнес мужчина, не спуская с нее глаз. Взгляд его казался умиротворенным, но, как ледяной ветер, пронизывал ее до костей. Так он иногда смотрел на нее во время того, как сидел в кабинете директора и выслушивал возмущения преподавателя по поводу очередной ее драки. Этот взгляд говорил: «Ты ведешь себя, как тупой ребенок, Шаддаи. Ты позоришь меня». Без лишних слов, с горящим от ненависти к незнакомой женщине лицом, она вышла из-за стола и пошла наверх. Дойдя до двери своей спальни, она от досады едва не заорала. Ее мобильник остался лежать на столе рядом с тарелкой. Бесшумно приблизившись к подножью лестницы, девушка остановилась на углу кухни. Шанью и Вивиан сидели спиной ко входу, выполненному в виде арки. Он целовал ее, держа ладонь на ее бедре. Рука Вивиан мягко касалась его плеча. С какой из своих сук он был так же нежен? Шаддаи чувствовала, что готова превратиться в соляной столб от горя. Невольно поперек горла встал мерзкий комок, а глаза мгновенно наполнились влагой. Ей показалось, что прошло несколько бесконечных минут, прежде чем она неловко шаркнула ногой и этим прервала их. Вивиан мгновенно обернулась, и светлая прядь выбилась из идеальной укладки, упав ей на лицо. Это придало ей более женственный вид, и разница между их внешностью стала так явственна, отчего сердце Шаддаи болезненно сжалось, пропустив несколько ударов. Она молча схватила телефон и выбежала прочь. Последний раз он ее отчитывал в тот далекий день, когда она ревела из-за драки с какой-то из сучек с параллели. Он грубо прошелся по ее самомнению, не оставив следа от и без того кровоточащей гордости, и сказал: «Если руку подняла – нечего теперь хныкать. Сделала – не бойся, а раз ты ссыкливый щенок, то и лезть нечего было!». У них была несущественная разница в возрасте - каких-то одиннадцать лет, - но Шаддаи всегда ощущала себя тем самым ссыкливым щенком рядом с ним. Шанью не был ей отцом, не старался им быть, даже особо воспитывать ее не стремился, но было в нем что-то такое, что заставляло ее трепетать в восторге и почти суеверном страхе. К настоящему отцу она не испытывала ничего похожего – этого добропорядочного толстяка нельзя было бояться, ненавидеть и вообще испытывать к нему негатив. Когда он сгорел от болезни почек за каких-то пару недель, она не сразу это осознала. Единственное, что тогда занимало ее мысли, была ее дальнейшая судьба, и много лет Шаддаи винила себя за такое пренебрежительное отношение к смерти родителя. У нее не осталось родни, и каким облегчением было для нее известие, что она не отправится в детдом: сын друга семьи решил оформить над ней опеку. То есть, она думала, что это было его решение. На деле сам отец, умирая, попросил его об этом. И она, четырнадцатилетняя испуганная мышь, ступила на его территорию, где во всем царило величие и возвышенность, отличавшая Шанью от большинства других. Они скорее вели себя как брат и сестра, и лишь раз в полгода приходившие представители органов опеки была доказательством того, что это не так. Обеспеченный благодаря солидному наследству, приумноженному собственным талантом, он не заботился о трате средств, но и не просирал огромные суммы, где попало. Шаддаи имела все, о чем просила: дорогую технику, огромную спальню с великолепным ремонтом, кучу одежды, косметики, книг и всего остального. Даже сейчас, когда она достигла двадцати двух лет и в общем-то была самостоятельной и имела доход, бывший опекун выделял ей определенную сумму на личные траты. Если она просила что-то у него, то получала это рано или поздно, и жизнь в относительной роскоши не научила ее копить средства или использовать их разумно, не поддаваясь компульсивным тратам. Ныне покойная мать любила повторять, что по достижению возраста совершеннолетия из родительского гнезда необходимо вылетать и строить свое собственное. Но ни тогда, ни сейчас она к этому не была готова. Шаддаи жутко боялась, что в какой-то момент вся ее богемная жизнь оборвется, и Шанью выгонит ее к чертям собачьим, ведь в ее возрасте редко кто живет не просто с родителями, а еще и с бывшими опекунами. Например, сейчас у него был вполне себе повод. Он (как всегда без стука) второй раз за день вошел в ее спальню. Среди установившейся тишины звук закрывающейся двери прозвучал особенно громко и тревожно. Шаддаи быстро смахнула слезы, размазав макияж, и повернулась к нему. -В чем дело? – тон резкий, как щелканье хлыста. -Ни в чем. – она постаралась придать голосу уверенный и спокойный оттенок, но получилось какое-то жалобное мяуканье. -Что это было за столом? Совсем страх потеряла? – он свирепел на глазах. Она молча уткнулась взглядом в пол. Вместо розового ворсистого ковра она видела их поцелуй. Мягкий, нежный, доверительный. Поцелуй жениха и невесты. Почему с ней он никогда не был таким нежным? Почему изредка она получала какой-то паршивый чмок в щеку по праздникам, а эта старая сука должна была стать его женой? Знакомая волна гнева на всех живых поднялась внутри нее, слезы противным спазмом схватили горло. Ей захотелось сделать этой суке, сидящей на кухне, так больно, чтобы это заглушило ее собственную ненависть и зависть. -Да не переживай ты так. – она гордо вскинула голову. Будь что будет! – Она тебе и без этого даст. С достоинством выдержав его взгляд (и с ужасом представляя себе последствия такого поступка), она дождалась, пока Шанью покинет ее спальню, прямо как Белль бросилась на широкую постель и дала наконец волю слезам. Ночью, очнувшись от беспокойного урывистого сна, Шаддаи стянула с себя помятое платье и направилась в душ. Уже давно стемнело. Ажурные шторы создавали затейливые узоры на стенах и полу, окрашенных под воздействием лунного света во все оттенки серебра. Шаддаи в одном белье и капроновых колготках вышла из комнаты, все еще немного сонная. Наверняка макияж превратился в нечто убогое. Да и к черту всех, кто может ее увидеть в таком непрезентабельном виде: она и без того не отличается изяществом. Череда звуков, доносившихся из спальни Шанью, заставила ее замереть на месте. Медленно она приблизилась к его двери, вслушиваясь в каждый шорох. Осознание происхождения звуков заставило ее прижать ладонь ко рту. Стоны! Ублюдок трахал ее прямо у себя в спальне. Протяжный женский стон, за ним – сбивчивое шумное дыхание. Или это она сама пыхтела у двери – Шаддаи не знала. Не заботясь о том, услышат ее или нет, она направилась в ванную. Она гнала от себя картинку, возникшую в голове: обнаженный Шанью на постели, а на нем скачет Вивиан. Стройная, красивая, и белокурые волосы струятся по ее хрупким плечам. Содрав с себя всю одежду, она порывистыми движениями извлекла из-под ванны свою заначку и, достав лезвие из бумажной обертки, тут же принялась полосовать кожу бедра под шум воды. Вперемешку с горячей водой по стенке ванны в сток побежала яркая струя крови. Неосторожными рывками она поранила пальцы, и подставила их под огненные струи, с какой-то долей мазохизма выдерживая вспышки боли, следовавшие одна за другой. «Так тебе и надо, - шептал тот же противный голос. – так тебе и надо, посмотри, до чего ты себя довела! Ненавистное тело должно страдать». Белевшие почти по всему низу живота уродливые широкие рубцы каждый раз после нанесения новых порезов начинали покалывать. Словно приветствовали новых братьев. Шаддаи орудовала лезвием как художник кистью, нанося резкие мазки слева, справа, снизу-вверх, поперек. От пара большое зеркало в ванной мгновенно запотело. Раздраконенная кожа нестерпимо болела, кровь не сворачивалась, и она так и стояла в ванне, рыдая еще сильнее, чем вечером. Сильнее, чем в день, когда узнала о смерти отца много лет назад.