Боль - часть роста.

На кухне редко кипела жизнь. Шаддаи не умела готовить и не видела смысла делать вид, будто она старается научиться. Готовил только Шанью, самолично делая завтрак, либо когда выдавался выходной; он мог часами торчать на кухне, совмещая супер-полезную и питательную пропаренную грудку с каким-нибудь обалденно полезным соусом, запекая овощи, чуть ли не прибегая к ведическим заклинаниям. Она любила пробовать еду, приготовленную его руками. Даже если это была ненавистная рыба. Из ее куска Шанью всегда предварительно выбирал все кости, припоминая полную страха ночь, когда одна из небольших косточек, застрявших посреди горла Шаддаи, стала поводом для приезда скорой. Оба тогда нехило обосрались, проталкивая ее то куском хлеба, то половинками помидора-черри. Шаддаи злилась тогда на себя, потому что еще и умудрилась нахныкаться, как малолетка. Сейчас чувство вины перед ним заглушило любую боль, и она решила сделать нечто особенное. По четвергам они обычно запекали курицу под сыром с помидорами и кунжутом, и она колдовала на кухне, молясь, чтобы все вышло точно по рецепту. Час назад Шанью отзвонился, сухо известив ее о том, что скоро будет дома, и у Шаддаи был шанс закончить готовку и уборку прямо к его приходу. Нога жутко пульсировала, но она привыкла не обращать на физическую боль внимания. Когда ее тело испытывало боль по разным причинам, ее ощущения были похожи на чувства ребенка, наказывающего свои игрушки. Так тебе и надо, уродливое никчемное жирное тело, так тебе и надо. Как-то Шанью поймал ее на этом. Она единственная умудрилась завалить экзамен по алгебре, и ее двойка постыдно плавала среди четверок и пятерок ухмыляющихся однокашников. Сидя на кровати, Шаддаи уже успела изрезать почти все левое бедро, когда он вошел в ее спальню. Он не кричал, не сердился и, даже если был зол на такое безрассудство, ничем себя не выдал. Молча обработал и перебинтовал раны, приготовил ей чай, сохраняя на лице маску сосредоточенности. Тогда Шаддаи впервые остро ощутила любовь к нему; пока она засыпала, Шанью рассеянно гладил ее по голове, сидя в изголовье кровати. Когда она спустя какое-то время решила воспользоваться его ноутбуком, то увидела в истории поиска открытые ссылки по запросу «селфхарм». Ему было не наплевать, решила она тогда с затаенной радостью, и позже возненавидела себя за такое малодушие. Потому что этим поступком Шанью словно бы допускал возможность того, что когда-то их отношения выйдут на новый уровень. Но спустя много лет она почти убедила себя в том, что этому не бывать. Когда она услышала звук открывающейся входной двери, внутри все подпрыгнуло. На улице стояла нестерпимая жара, и он отправился на работу в одной футболке и черных джинсах. Любая одежда делала его невыносимо притягательным, будь то спортивные полинялые шорты, либо же строгий двубортный костюм. Из-под коротких рукавов футболки были видны его татуировки; их контуры угадывались под белой тканью. Сейчас Шанью был абсолютно не похож на того адвоката, которого однажды показали по телеку в связи с каким-то громким делом, заострив при этом внимание на его нетипичной внешности; нет, скорее молодой художник или тату-мастер. Таким его делала не столько одежда, сколько длинные, до самых лопаток, иссиня-черные волосы, молодое остроскулое азиатское лицо с желтыми глазами и красовавшаяся татуировка «Целуй сюда» на левой стороне шеи. Справа же были цифры «19.5», и кто бы ни спрашивал, Шанью всегда либо отшучивался про длину члена, либо вообще мог промолчать. Ни на какие свои тридцать с мелочью он не тянул. Он поздоровался, поставил пакеты с едой на стол и ушел принять душ и переодеться. Шаддаи быстро разобрала пакеты и проверила курицу. Получилось даже не так плохо, как ей с самого начала показалось. О вчерашнем она решила не говорить, боясь лишний раз вспоминать. Ей почти удалось убедить себя в том, что услышанное ночью было фантасмагорией. Дурным сном, кошмаром, порождением усталости и плача. Но порезы ныли слишком по-настоящему. Он вернулся в кухню, собирая влажные волосы в небрежный высокий хвост. Выглядит свежим и отдохнувшим, будто только проснулся. Шаддаи выключила плиту и выложила один из кусков курицы на отдельную тарелку. Когда он пробовал ее еду, то не ограничивался дежурным «вкусно»; всегда говорил, чего она недо- или переложила, из чего можно было еще сделать маринад или что можно было бы подать к блюду в качестве закуски. Она старалась слушать и запоминать, но хорошей хозяйки из нее все равно бы не получилось. Попробовав курицу, Шанью кивнул. -Замачивала в соевом соусе? Очень хорошо получилось. Мясо вышло не сухое, это самое главное. О вчерашнем – ни слова. Может, и Вивиан со своими туфлями-лодочками ей тоже привиделась? Шаддаи улыбнулась и молча принимала похвалу, пока нагревался чайник. Оторвавшись от ужина, Шанью вдруг пристально посмотрел на нее. -Что? -Такая жара, - медленно, с расстановкой проговорил он. – а ты в теплых леггинсах? Страх молниеносной вспышкой ослепил ее изнутри. Да мало ли какие на ней леггинсы, мать его! -Мне нормально. – немного растерянно ответила Шаддаи и повернулась к плите, разливая свежезаваренный каркаде из маленького чайника в две чашки. Ее как будто залихорадило. Тишина показалась ей гораздо тревожнее вчерашнего вечера. -Ты опять начала себя резать? – прозвучал его вопрос. -Нет! – тут же солгала Шаддаи, не оборачиваясь и делая вид, что отмеряет сахар по чашкам с точностью до миллиграмма. Еще более долгая тишина. Она услышала, как Шанью поднялся из-за стола. -Снимай штаны. Абсурдно прозвучавшая фраза заставила ее обернуться и натолкнуться на его рысьи глаза, жестко сверлившие ее. Сердце тяжело ухало и то и дело пропускало удары. Видимо, ее лицо горело и выглядело красноречивее любого ответа. -Я же сказала, я не резалась. -Снимай штаны, я хочу проверить. Она хотела возразить что-то в роде «Ты не имеешь права», но не смогла. Не сказав ничего, она вжалась в черную столешницу кухонного гарнитура, пытаясь избежать этого пронизывающего взгляда желтых глаз. -Я просто… случайно поранилась вчера бритвой. Когда брила ноги. Забинтовала, чтоб бинт не сползал, надела леггинсы. Что такого? Шанью нахмурился. В его взгляде сквозило пренебрежение. «Ты считаешь меня за дурачка?» - спрашивал он ее, уличая во лжи. Не то, чтобы она лгала ему постоянно и по любому поводу, но часто бывали моменты, о которых она готова была поговорить со столбом фонарным, с алкашом за барной стойкой, с единственной подругой в конце концов – с кем угодно, но не с ним. Иначе он совсем в ней разочаруется, а она итак его постоянно расстраивает. -Снимай штаны, - в третий раз повторил он. – я посмотрю на случайный порез. Отступать было некуда, и от осознания того, что она так глупо попалась, предательски защипало в глазах. «Какого хера ты постоянно ревешь, идиотка!» - обругала себя Шаддаи, но с места не сдвинулась. Его внимательный взгляд пригвоздил ее к одной малюсенькой плиточке в полу. -Ты же уже знаешь правду, зачем хочешь убедиться… - без вопросительной интонации произнесла она, глядя ему в глаза. -Еще раз повторять не буду, а сам с тебя сдеру эти сраные штаны. – спокойно произнес Шанью, нависая над ней. Она чуть не усмехнулась. Было бы неплохо. Хотя нет, плохо. Устав ждать, Шанью рванул брючины вниз, чуть не стянув вместе с ними трусы в мелкий голубой горошек. Его взору открылось перебинтованное бедро. Он распрямился, став на полголовы выше нее, и злобно сверкнул глазами. -Я уж думал, ты перестала себя калечить! – произнося это, мужчина потащил ее в гостиную. С полуспущенными штанами, Шаддаи едва поспевала за ним, чуть не споткнувшись по пути. Из головы исчезли все мысли, и она только гадала, зачем он ее тащит к дивану. Не столько усадив, сколько бросив ее на бежевый кожаный диван, Шанью уселся рядом и схватил ее под локти. Ни на секунду не переставая смотреть ей в глаза, мужчина с рассвирепевшим лицом принялся трясти ее. -Какого хера это опять началось? Это что, из-за вчерашнего? Отвечай, блять, не зли меня еще больше! Она таким злобным видела его настолько редко, что поначалу растерялась. Хоть Шанью никогда не поднимал на нее руку, сейчас Шаддаи опасалась, как бы он не прописал ей пару раз по лицу. Неужели из-за вчерашней ее фразы Вивиан решила смотать свои лодочки и убраться подальше? Да вряд ли, они же коллеги, по его словам, и работают вместе. Не может быть такого, чтобы Шаддаи помешала им. «Они вчера прервались из-за того, что услышали меня!» - мелькнула у нее в голове догадка. Но от мысли, что он так разозлился из-за ее порезов, она была далека. -Вытащи язык из жопы и отвечай! -Что ты хочешь услышать? – сорвалась она на крик. От тряски леггинсы окончательно спали к щиколоткам. -Ты начала резаться из-за вчерашнего? – он вперился в нее настолько свирепым взглядом, что она ничего не смогла сказать – только кивнуть. Он тут же разжал пальцы и отшвырнул ее от себя. Устало потер лицо. Шаддаи молчала, оставаясь в той же позе и боясь пошевелиться. -Что такого было вчера, что нужно было грубить Вивиан? «Она пришла в этот дом, в наш дом, - хотелось сказать ей. – она пришла и думает, что будет скоро здесь хозяйкой. А ты на ней женишься, будешь любить ее. И она родит тебе детей. Вы будете жить долго и счастливо, как сраные Шрек с Фионой, а я свалю в туман, и ты больше никогда меня не чмокнешь в щеку в честь праздника!». Все эти детские обвинения ей хотелось с силой бросить в него, как скатанные в шарик кусочки бумаги, но она смолчала, понимая, что смысла в этом не будет. Он ничего плохого не сделал. Он просто хочет жить. Переступив порог юности, он стал опекуном, особо не желая этого – вряд ли его обрадовала перспектива быть воспитателем какой-то шмакодявки. Он вынужден был по сотне раз объяснять, что не обрюхатил кого-то в пятнадцать, что Шаддаи – не его дочь (хотя тут даже теста ДНК не надо было). Он потратил на нее часть своей жизни, хотя мог бы насрать на данное умирающему обещание. Он оплатил ее учебу, сидел с ней перед экзаменами, помогал с учебой на юрфаке, даже диплом помогал писать! Он покупал лекарства, когда она болела, сам наложил швы на жуткую рану на ее коленке. И даже сидел с ней, держа ее в жестких сильных объятиях, когда увидел, что она сделала со своим лицом. И она тогда могла поклясться, что видела его слезы, по-мужски скупые, но все же они были. Ей стало так паршиво от самой себя, что Шаддаи просто свернулась в комок, наплевав на спущенные штаны и остро сверкнувшую боль в пораненном бедре, и замерла. Как ни странно, слез не было, и она просто лежала, не зная, что ей делать и что сказать. Шанью молча поднялся с дивана и ушел в кухню, где спустя пару минут загремел посудой. Шаддаи нашла в себе силы подняться, натянула леггинсы и ушла в спальню. Завтра нужно было на работу, а визажист с опухшим от слез лицом – это гораздо хуже визажиста с уродливым шрамом во всю левую сторону. Но сон не шел к ней, и она лежала без движения в постели, наблюдая, как яркое закатное солнце окрашивает пастельно-бежевые стены ее спальни в переливчатое розовое золото. Быстро и почти незаметно мимо города пробежала грозная на вид сизая тучка, принеся с собой слабенький и недолгий дождик, и после непродолжительного помрачнения закат показался ей особенно красивым. Было в этом что-то символическое: после грома и гроз сияет нам солнце. Он тихо открыл дверь ее спальни, заглянул внутрь. Увидев, что Шаддаи не спит, мужчина раскрыл дверь шире и вошел в комнату с подносом. На тарелке лежали два куска пиццы с морепродуктами, которую девушка обожала, а рядом стоял стакан с колой, в котором приятно постукивали кубики льда. -Не слишком полезно. – без интонации произнесла Шаддаи. -Сегодня можно. - возразил Шанью и поставил поднос на белоснежную прикроватную тумбочку. Лежавшая на кровати девушка не шевельнулась. -Вивиан не сильно обиделась? – она боялась смотреть на него. Бывший опекун усмехнулся. -Нет. -Ты все еще хочешь жениться на ней? -Да. Твердое, безапелляционное «да», не оставляющее вариантов. Это было гораздо больнее ее порезов. Шаддаи твердо решила, что не пойдет на свадьбу, как бы ей ни хотелось увидеть его. Поначалу она решила прийти и набухаться, испортить своим пьяным поведением все торжество этой сучке. Но потом вспомнила, что принадлежит к тому типу людей, которые, напившись, безудержно хотят спать. Лучше будет уехать к черту на хвост и не думать о них, счастливых и целующихся на каждом углу ради удачного кадра. Хотя не думать не получится. И тем более у Шанью не было привычки сосаться на фотографию. -Я задам тебе один вопрос. Ответь на него честно. Взамен проси, чего хочешь. Шаддаи заинтересованно посмотрела на любимое лицо. -Ты испытываешь ко мне какие-то чувства? Она никогда не репетировала, что скажет ему в ответ. Не думала, что когда-то его это заинтересует. Но вот Шанью перед ней, сидит на ее постели, и ждет. И внутри у нее нет страха, какой испытывает загнанный зверь, или тревоги, которая обычно грызла ее почти постоянно. Она не отвела взгляда, продолжая смотреть в его глаза, и жалея, что она ничем не похожа ни на Вивиан, ни на кого-либо из его бывших. А они тоже были красивы. Потому что он умел выбирать женщин. И, не будь Шаддаи в его жизни, Шанью наверняка уже давно связал бы жизнь с кем-то из них, и, возможно, у него уже был бы целый выводок детей, и жил бы он, каждое утро целуя жену в губы. -Я тебя люблю. – оказалось, лицо неприятно стянулось, и улыбка быстро погасла. Она была рада, что груз этих слов спал с ее плеч. Шанью убрал с ее лица прядки волос. -Я тебя давно люблю. Не помню, с каких лет. – она закрыла глаза, борясь с внезапно накатившей дремотой. – Ты никогда мне не был опекуном, родителем, попечителем – говори как хочешь. Ты был и остаешься стеной, которая меня ограждает от всего плохого. Только я постоянно разрушала эту стену, и теперь она вся держится на соплях. Прости меня. Он молча смотрел на нее, думая о чем-то своем. Потом, словно бы приняв какое-то решение, положил сухую ладонь на ее замотанное бедро. -Я тебе обещал одно желание. Она уже знала, что попросит. Не без страха она положила руку на его ладонь, ощутив надежное тепло, как было всякий раз, когда он ее обнимал. Набравшись смелости, Шаддаи шепнула, закрыв глаза: -Поцелуй меня. Как женщину. Как ее вчера. Он мог бы отрезать эту ее просьбу; сказать, что им нельзя, что он скоро женится. Придумать тысячу разных отговорок, послать ее в конце концов. Но он не сказал ни слова, приник к ее губам и запечатлел на них долгий, мучительно-сладкий поцелуй. Шаддаи вспомнила свой первый поцелуй с каким-то парнем из колледжа, который ей непродолжительное время нравился, и в сравнении с этим тот поцелуй показался ей просто взаимным обменом слюнями. Шанью оперся руками по обе стороны ее тела, перешел от губ на шею, минуя относительно недавно сделанную там татуировку в виде головы ястреба. У него была такая же – на затылке. Шаддаи сбивчиво простонала, когда ощутила на теле его теплое дыхание. Последний поцелуй он запечатлел в ложбинке между ее грудей и, не произнося ни слова, покинул спальню. Единственным напоминанием о том, что это был не призрак и не сон, являлась смесь запахов парфюма и табака на ее губах и влажный след дорожки поцелуев вдоль шеи.