Боль - часть роста.

На ум ей пришло изречение Ницше: «Надежда – худшее из зол, ибо она продлевает человеческие страдания». Оно невероятно точно описывало весь спектр ее чувств. Тем поцелуем Шанью подарил ей надежду, от которой Шаддаи ослепла. На работе она улыбалась, щебетала с клиентами, хотя обычно была вежливо-молчалива. Впервые в жизни ей удалось ощутить ту радость, которая рождается в сердцах людей, совершающих добро. Она поделилась своим счастьем с другими, и это было невероятно ново для нее. Пробуждение происходило легче, чай казался вкуснее, а люди добрее. Глядя на то, как грузчики заносят коробки с вещами Вивиан в дом Шанью, она проклинала его и ту радость, которая теснилась в ее груди все это время. Хотя я сама виновата, рассуждала Шаддаи, не нужно было просить его об этом; знала же, что будет больно потом. Но хотя бы раз в жизни почувствовать, что значит быть желанной для того, кого ты любишь – разве это настолько много? Она неприкаянной душой приткнулась в углу гостиной, наблюдая за переездом. Вивиан – светло-голубое элегантное платье, босоножки на танкетке – порхала по дому, который станет для них троих тесным. Уже наверняка задумывает, как тут все переделает. Шаддаи ощущала себя обманутой, хотя понимала всю абсурдность этих мыслей. Шанью ведь ничего ей не обещал, кроме одного желания. Надо было пожелать, чтобы он ее полюбил, а эту свою коллегу и невесту вывез в лес в трех разных мешках! «Он уже сам забыл про то, что поцеловал тебя. Для него это ничего не значит!» - хихикал голос внутри нее. Как бы Шаддаи не прогоняла от себя эту мысль, та назойливой мошкой терлась вокруг нее. Поднимаясь в спальню, она уже знала, что будет делать, но от осознания этого ей не было больше страшно. Она не даст себя унизить еще больше, не станет наблюдать, как эта сука вьет гнездо в ее доме. Еще не хватало того, чтоб она попросила быть нянькой для их детей! Дописывая сообщение Ингрит, просясь на некоторое время пожить у нее, Шаддаи стащила с верхней полки шкафа пыльный чемодан и бросила его на постель. Последний раз она его использовала, когда они с Шанью ездили на две недели на Крит во время его отпуска. Ингрит мгновенно ответила согласием, хотя просьба Шаддаи носила скорее формальный характер. Они дружили еще с тех пор, когда была жива даже ее мать, и ночевали друг у друга бессчетное количество раз. При всем этом отец подруги разделял страсть Шаддаи к «Игре престолов». Она собирала вещи на первое время, не заметив, как Шанью, встав в раскрытых дверях, внимательно наблюдал за ее действиями. -Куда-то собралась? -Я переезжаю. – произнесла Шаддаи, не глядя на него. Удивительно, как ей удалось сохранить такой спокойный и уверенный тон голоса. -Надолго? «Пока она отсюда не уберется», - крутилось у нее на языке, но вместо колкого ответа Шаддаи повернулась к нему и глубоко вздохнула. Он стоял, сунув руки в карманы узких брюк. Волосы заплетены в два «колоска», в некоторых прядках поблескивали тонкие золотые колечки. -Навсегда. Я не собираюсь здесь оставаться. Это больше не мой дом. – отрывисто проговорила она и продолжила сборы. Она ждала, пока он ответит хоть что-нибудь, хотя бы возразит для порядка. Но Шанью никогда так не делал; не тратил слова попусту. Он вышел, оставив двери открытыми. Словно был согласен с тем, что больше для Шаддаи здесь не было места. Несмотря на свое собственное несовершенство, она любила совершенствовать лица других с помощью косметики и грима. Ей нравилось наносить люминайзер на скулы, довершать макияж какой-нибудь помадой, подчеркивать плюсы любого типа лиц. На себе Шаддаи любила широкие черные стрелки, накладные ресницы, яркие помады классического красного цвета, мелкие блестки на нижнем веке. Они создавали эффект слез. Появляться без макияжа на людях она себе не могла позволить, хотя шрам, пересекающий левую сторону от лба до щеки, никогда не пыталась скрыть. И только самые отбитые оборачивались ей вслед, а клиентки и вовсе внимания не заостряли. Поэтому она была довольна: ее работа сочетала в себе любовь к косметике, свободу самовыражения и достойную оплату. Нанеся последний элемент макияжа на лицо очередной клиентки, Шаддаи подождала, пока та вдосталь налюбуется собой в большое зеркало. В честь ее сегодняшнего дня рождения девчонки завешали весь кабинет розовыми и прозрачными шариками, а Франсина, администраторша, отдельно приклеила к полу черные с надписью: «Ненавижу тебя меньше всех!». -Это так круто, я даже не думала, что мне такие стрелки тонкие идут! – она тут же достала телефон. – Можно я с тобой сфоткаюсь? Хочу в инстаграме отметить! После этого они распрощались, девушка вышла в холл, и Шаддаи быстро привела рабочее место в порядок. Заглянула в рабочий блокнот, чтобы проверить, когда должна подойти следующая клиентка, и хотела выйти перекурить. Но в дверь кабинета постучали, а потом на пороге возникло видение из прошлого. Шанью с огромным букетом красных роз стоял перед ней, спустя восемь месяцев разлуки. Она с трудом сдержала улыбку. Все так же красив, в черной рубашке с закатанными рукавами, в черных брюках, плотно облегавших сильные бедра. Волосы собраны в высокий хвост, на руке добавилась новая татуировка, русалка с голой грудью. Нечто похожее закрывало теперь шрамы на правом бедре Шаддаи. С момента ее окончательного переезда к Ингрит не так уж много изменилось. Разве что волосы она перекрасила в ярко-бирюзовый, полностью забила руки вместе с пальцами и ладонями. -Привет. Почти год она не слышала его голос! Девушка сдержанно улыбнулась. -Привет. -Решил заехать, поздравить с днем рождения. – он приблизился к ней, вручил букет и красивый картонный пакет с эмблемой какого-то магазина, вместе с этим – дежурный чмок в щеку. Как обычно, только по праздникам. Шаддаи приняла цветы, сразу решив, что отдаст их подруге – та давно хотела сообразить себе роскошную ванну с лепестками роз. Поблагодарила, поставила пакет на стол, а букет положила на подоконник. Плечи ее напряглись, хотя, казалось бы, прошло уже достаточно времени с момента их последней встречи. Она не была на их свадьбе, не знала, каким чередом идет его жизнь: возможно, жена уже дохаживает последние дни с огромным брюхом. Ей было это безразлично – так Шаддаи уверяла себя первое время. С глаз долой из сердца вон – и она почти поверила, что действительно ей может быть наплевать на него. Теперь вот он здесь, рядом с ней, а она не знает, что сказать. -Ты сегодня красива. – произнес Шанью, не улыбаясь. Шаддаи все продолжала стоять у подоконника спиной к нему, замерев. Зачем он это говорит? Шанью всегда взвешивает каждое сказанное им слово, и теперь попусту растрачивает комплименты? Наконец, она нашла в себе силы повернуться к нему лицом. -Как жена? -Мы расстались. Она только хмыкнула, хотя внутри ощущала смутное удовлетворение. Шаддаи всей душой желала их расставания, но получила это тогда, когда ей, по сути, это стало бесполезно. Раньше, всего каких-то полгода назад, она порывалась все вернуть, все попытаться выстроить заново, и была даже как-то разочарована, когда не ощутила должного прилива любви к нему. Нужно срочно вспомнить что-то плохое, любую их ссору, чтобы оправдать свое отсутствие радости. Память молчала, перебирая какие-то непонятные эпизоды жизни, а потом предоставила то, в чем Шаддаи нуждалась. Он промолчал, когда она хотела уехать. Промолчал и ушел. «Это больше не мой дом» - сказала она. Да, безмолвно согласился Шанью, это больше не твой дом. Развернулся и пошел вниз, к своей коллеге и невесте. И вот за это она его ненавидела. -Хотела бы сказать, что жаль, но как-то язык не поворачивается. Из-за чего расстались? – она постаралась произнести это как можно более безразлично. -Не готов к детям, - сухо отозвался он. – Вивиан хотела бросить работу и полностью посвятить себя материнству. Когда еще были живы родители, они жили не в частном доме, а в квартире. И их соседом был сорокалетний мужчина (Шаддаи уже и забыла его имя). Он был вполне хорош собой, иногда водил к себе женщин, но ни супруги, ни детей у него не было. И ее мать как-то сказала: «Если мужик не женился до тридцати, то никогда не женится». Втайне Шаддаи надеялась, что Шанью принадлежит к такому типу мужчин, которые никогда не обзаведутся семьей. Мать туманно пояснила, что таким обычно мало одной жены. Лучше пусть он пользуется многими, чем будет беззаветно любить одну – так Шаддаи думала много лет. -Ко мне должна прийти клиентка минут через десять. – соврала она. – Думаю, тебе пора. Спасибо еще раз за подарок. Жаль насчет Вивиан. Шанью улыбнулся одними губами, но улыбка вышла какой-то холодной. -Может, мы сегодня где-нибудь посидим? В честь праздника. Я вообще-то столик в «Ла Шез» заказал на восемь. Она ушам своим не верила. Он приглашает ее в ресторан? Когда они вдвоем (только вдвоем) ходили в ресторан? Наверное, на ее восемнадцатилетие, но ей тогда показалось, что Шанью праздновал то, что больше не является ее законным представителем. «Ты с ним больше не живешь. И он давно не твой опекун, он перестал им быть много лет назад. Теперь вы друг другу никто.», - подсказывал ей внутренний голос без намека на издевку. И вместо того, чтобы поступить разумно и отказаться, не мучать больше себя нелепыми фантазиями, Шаддаи улыбнулась. -Я заканчиваю в семь. Они словно растеряли все темы для разговора. Сидя за столиком, загороженным от всего остального ресторана большим аквариумом с тропическими рыбами, они говорили о какой-то дикой чепухе. Он что-то спрашивал о работе, об Ингрит, а она что-то отвечала. Шаддаи от волнения почти не притронулась к заказанному, и Шанью, видя это, выбрал с собой красное вино и повел ее прочь. «Пойдем», - шепнул он, выводя ее из-за столика под руку. «Не нужно было соглашаться», - грызла она сама себя изнутри. Это было огромной ошибкой. И все шрамы от порезов и ожогов, нанесенных ею самой, все как один начали неприятно зудеть. Словно напоминая о том, какое наказание следует за ошибками. «Боль является частью роста», - сказал ей однажды Шанью, когда она в очередной раз навернулась с велосипеда и до крови оцарапала себе ногу. Шаддаи так и не научилась на нем кататься. Наверное, это одна из причин, почему она стала наносить себе раны: испытывая боль, она хотела расти. Чтобы достигнуть той точки совершенства, при котором никакая боль не показалась бы ей хоть сколько-нибудь значимой. -Ты все еще ненавидишь меня? – спросил он, ведя машину. Шаддаи смотрела в окно, сидя на переднем сидении. Яркие вечерние пейзажи проносились перед ней, бросая огненные отсветы на лицо, и быстро блекли. -Не знаю. Уже проезжая по знакомым улицам, она поняла, что едут они к ним домой. К нему. -Тогда ты должна остаться. - безапелляционно заявил он, останавливая машину перед воротами знакомого дома. -Для чего? -Чтобы определиться. Очень редко, когда ей было печально, и Шанью это видел, он устраивал Вечера – так она их называла, когда описывала в личном дневнике. Мужчина накидывал на пол гостиной большие подушки, притаскивал со спален одеяла, они заказывали пиццу, роллы и проводили время вместе до самого утра. Иногда Вечера заставляли ее держаться на плаву, особенно когда рука тянулась к лезвию. Они читали в тишине, либо играли в карты, либо просто обсуждали какое-нибудь громкое событие, произошедшее в мире. А потом засыпали среди горы подушек и одеял, не прижимаясь друг к другу, и она с замиранием сердца любовалась им. Расслабленным, спящим. Совершенным. В такие редкие моменты Шаддаи верила, что они могут быть семьей. Подушки снова были большой горой накиданы на чистый пол гостиной (кто теперь убирался в его доме?), он притащил одеяла и зажег несколько ароматических свечей, чей вишневый цвет гармонировал с цветом стен и вазой на подоконнике. На низком прозрачном столике стояли высокие пузатые бокалы для вина. Он переоделся и спустился к ней в своем синем халате, отороченном золотой вышивкой по краям. Шаддаи так и осталась стоять посреди уютной обстановки гостиной в своем черном платье в пол. Его Шанью подарил ей на двадцать лет, и, несмотря ни на что, она любила этот предмет одежды. Длинные полупрозрачные рукава-фонарики с пуговицами в виде распятий, невероятной красоты черное кружево. -Надо было мне сказать, что ты задумал. Я бы взяла пижаму. -Я еще пока сам не знаю, что задумал. – отозвался Шанью, затягиваясь сигаретой. Этот Вечер обычным не будет, решила Шаддаи. И прямо в платье опустилась на подушки. Он разлил по бокалам вино и сделал первый глоток. Она решила, что если начнет пить, то уснет, и все волшебство вечера кончится быстрее. Несмотря на то, что все собственные действия и слова после прихода Шанью казались ей глупостью, Шаддаи отчаянно хотела, чтобы время остановилось, и этот Вечер длился вечно. -Как тебе вообще пришла в голову мысль, будто ты можешь быть примерным семьянином? – она усмехнулась и пригубила сладкое вино. Мужчина широко улыбнулся, словно ему это тоже кажется нелепостью. -Сам не знаю. Лучше б мы собаку завели. Ладно хоть одумался вовремя. -И что сказала на это Вивиан? -Что я инфантильный и боюсь брать на себя ответственность за чужие жизни. Она громко расхохоталась, и в тишине ночи смех прозвучал еще громче. И он рассмеялся вместе с ней. -Хорошо, что ты это понял до того, как заделал ей детей. – Шаддаи поставила бокал на столик и откинулась на подушки. – Хотя… вряд ли ты бы чем-то выдал себя. Так бы и жил с ней, сукой, скрывая то, что ненавидишь ее. -Думаешь, я стал бы ее терпеть, если бы разлюбил? – Шанью перебросил волосы на одну сторону. Из-под ворота халата виднелась его крепкая грудь с изображением красного дракона. -Меня же ты терпел почти… восемь лет. -Тебя я не ненавижу, Шаддаи. – его твердый и уверенный, вместе с тем тихий голос отозвался в ее теле сладкой судорогой внизу живота. -А что тогда? – она одним движением поднялась с подушек и пристально вгляделась в его лицо. -Поначалу ты казалась мне обузой. - честно ответил он. Шаддаи всегда ценила его честность, даже если она била по больному. – Я дал обещание твоему отцу и успел сотню раз пожалеть об этом. Ты высокомерная, непрошибаемая гадина. Но именно это я в тебе и люблю. Иногда, когда ты появлялась на корпоративах рядом со мной, мне задавали вопрос: а точно ли ты не моя биологическая дочь? Ведь это неудивительно; хоть ты и не похожа на меня, ты ведешь себя точно так же, как я. И за твою эту упрямую гордыню я тебя люблю. Иногда я орал на тебя, пару раз хотелось врезать тебе за твои выходки – меня бы мои родители убили, если б я такое вытворял. Но потом я понял, что сколько бы я ни кричал и не сердился, я никогда тебя не смогу воспитать так, как это сделал бы родитель. Я должен был извиниться за то, что не чувствовал себя тем, кем хотел для тебя стать. В тот вечер, когда ты сказала мне, что не чувствуешь между нами родственной связи, я для себя уяснил кое-что. -Что именно? – Шаддаи показалось, что этот вопрос он прочитал по губам, потому что из ее горла не вырвалось ни звука. -Что все может быть иначе. Произнеся это, Шанью внимательно посмотрел ей в глаза. Она подумала, что за все эти годы ничего не изменилось: как и прежде, она трепетала перед ним, перед его холодным выражением лица, перед тем величием, которое отличало ведущих от ведомых. Перед его харизмой абсолютного лидера. Она готова была довериться ему, идти туда, куда он ей прикажет. И делать то, чего хочет он. И сейчас, когда он приблизился к ней, когда его губы оказались в миллиметре от ее губ, Шаддаи не воспротивилась этому. Потому что подсознательно ждала такого исхода. Он быстро поцеловал ее, не давая опомниться, завел ее руки себе за плечи. Она послушно обняла его. Пальцы мужчины прошлись вниз, остановившись на груди; он несильно сжал ее сквозь кружево, и Шаддаи невольно охнула. Медленно скользя сильными руками по ее бедрам вверх, он задрал длинную черную юбку, обнажив покрытые татуировками ноги. Приспустил кружевное черное белье. Шаддаи вся сжалась, когда его поцелуи переместились с губ и шеи на уродливые белые отметины, частично скрытые под слоем краски. Расположившись удобнее, Шанью закинул ее левое бедро себе за плечо, и медленно целовал израненную кожу, словно залечивая раны прошлого. Бедра, низ живота, руки. Неторопливо расстегнув пуговицы платья, помог ей освободиться от него и отбросил куда-то за столик. Ее тело, которого она так стыдилась, теперь было абсолютно обнаженным перед ним. Предательски пронеслась мысль, что другой бы женской фигурой он полюбовался, но Шаддаи тут же поспешила выкинуть все это из головы. Достаточно того, что он ее желает. Желает! Шанью завел ее руки вверх, вновь прокладывая дорожку вдоль по ее коже. Но теперь поцелуи были долгими и глубокими, оставляли за собой бордовые следы. Почти поскуливая от дикой похоти, Шаддаи покорно подставляла тело под его губы. На несколько секунд прекратив целовать ее, он развязал пояс халата, скинул его с плеч и отправил туда же, куда и платье. Шаддаи вновь приникла к нему, горячему и сильному. Одним движением спустила с волос резинку, и тяжелые черные пряди рассыпались по тренированным плечам. Ей в нос ударил аромат его шампуня. Приступать к самому интересному Шанью не спешил, доводя ее до исступления. Он спустился губами к большой мягкой груди, обвел языком проколотый сосок и ощутимо прикусил его, заставляя Шаддаи выгнуться. Ладонью касался второй груди, перекатывая между пальцев отвердевший чувствительный шарик. Она скомкала одеяла, откинув голову на подушки. Ей так хватало его поцелуев, что, когда Шанью вновь навис над ней и приник к ее телу максимально близко, она подумала, что уже готова кончить. Никогда он не был к ней настолько близок. Вцепившись в его напряженные бицепсы, Шаддаи обхватила его бедрами; Шанью резко вошел в нее, и ее неожиданно громкий стон потонул в его губах. Движения Шанью были порывисты и резки, он не старался сдерживаться. Шумное дыхание слилось с ее жалобным постаныванием. Иногда она ласкала сама себя, лежа в постели, умудряясь не издавать при этом ни единого звука. Порой позволяла себе фантазировать: он застал ее за этим постыдным делом, решил присоединиться. Тогда оргазм ее настигал быстрее, был немного ярче, но так же скоротечен, как и всегда. Научившись кончать быстро и бесшумно, теперь ей было почти невыносимо терпеть наслаждение от его движений. Шаддаи притянула любимое лицо к себе и целовала так крепко и сильно, пока не почувствовала, что все происходящее реально. Сжимая его внутри, она исторгала из груди Шанью хриплые стоны. Теперь она изучала его без опасения. Целовала шею, губы, грудь; следила за его реакцией. Оседлав мужчину, Шаддаи удивилась собственной смелости. Ее движения на нем были неуверенные и аккуратные, но Шанью обхватил ее бедра и стал толкать еще ближе к себе. Она в который раз поразилась совершенству его тела, красоте каждой черточки, каждой частичке его кожи. Уперлась ладонями в крепкий живот, задрав голову, и полностью отдалась его ритму. Она считала себя весьма посредственной любовницей, но слушая шумное дыхание Шанью, мысленно ликовала. Ему приятно от ее действий, хоть как-то она смогла доставить ему удовольствие! Много раз он с досадой шипел: «Ты позоришь меня своим поведением, Шаддаи», а что ты теперь скажешь?! Она сильно сжала мышцы таза, и Шанью, едва не зарычав, прикусил кожу на ее покрасневшей от засосов шее. Он поднялся так, что они оба сидели; она – на нем, плотно прижавшись грудью к его груди. Когда удовольствие достигало вершины, и терпеть яркую волну очередного оргазма было невозможно, Шаддаи впивалась ногтями в его спину и кричала, запрокинув голову. Этой ночью она была ученицей, и он преподал ей множество приятных уроков. Думая, что руководит процессом, сидя верхом на его члене, она лишь подчинялась правилам. Что бы Шанью ни делал с ее телом: кусал, порол, сжимал, ласкал – все доставляло ей неописуемое удовольствие благодаря его умелым рукам и губам. Шаддаи узнала его с другой стороны; то, что касалось его личины любовника, о чем она могла только догадываться, теперь открылось ей. Он одинаково был искусен и жесток. Дарил невыносимое наслаждение через вспышки боли. Причинял боль ударами о лоно изнутри. Его сильная спина горела багровыми полосами, кое-где виднелись кровоподтеки. Когда они ненадолго прерывали соитие, пытаясь немного перевести дух, она легонько касалась губами вспухших царапин, молчаливо извиняясь. Початая бутылка вина, к которой она на протяжении всей ночи прикладывалась время от времени, раскрепостила ее. Стоило ему остановиться, Шаддаи жалобно просила еще; и он менял позу, показывая ей, каким еще способом ее тело может получать удовольствие. Когда небо начало светлеть, постепенно окрашиваясь в пастельную голубизну, они рухнули на подушки, восстанавливая дыхание. Все ее тело наполнилось приятной усталостью, тревога отступила. Шанью лениво коснулся губами ее плеча, на котором цвели яркие тропические цветы, среди чьих лепестков скользила черная змея. Одна из самых любимых ее татуировок. Дракон и Змея в одном логове, сплетенные в единый клубок. Боль исчезла – хотя возможно, что и ненадолго. И шрамы молчали.