Черновик

За один миг Батерст изменился до неузнаваемости, словно из тихого провинциального городка превратился в место боевых действий. «Сущее безумие», — Анита могла себе поклясться, что ни разу не видела такой паники в глазах прохожих. Тихая Канада в одном маленьким городке содрогалась от страха и неверия в случившееся. Впервые в истории Батерста люди запирали двери на замки. Даже днём. Утром — сразу после свежего выпуска новостей — Анита видела своими глазами, как молодой мужчина из соображений безопасности запирал входную дверь на засов, а из окна на него смотрели женщина и двое ребятишек. Тихая провинциальная сказка рухнула, как ледяной дворец под жаркими лучами солнца. Впервые в истории Батерста люди единогласно приняли траурный вид внешне и внутренне. Не велось праздных разговоров на ступеньках. Не звучал Чак Берри из окна музыкального магазинчика, хозяин которого — старый хиппи — любезно давал мальчишкам уроки игры на гитаре, поддерживая «дух рок-н-ролла». Клуб скаутов под визгливые звуки горна не поднимал флаг Канады перед ратушей. Впервые в истории Батерста газеты исчезали с полок магазинов уже к полудню. Каждый житель города хотел знать свежие новости: может ли он чувствовать себя в безопасности? а его семья? а его друзья? а будет ли ещё когда-нибудь звучать Чак Берри? или никто уже не останется прежним? ничто не вернётся на свои круги? «Тело Марии Пёрселл найдено на льду Непизегута. Полиция Батерста от комментариев отказывается». Слишком трудно оказалось Аните не ловить себя на мысли, что от Батерста веет мертвенным, серым холодом, словно город обернулся могильной плитой над тем, что когда-то было спокойствием и миром скромных канадских семей. Чувство это заставляло содрогаться, плотнее кутаясь в зимнее пальто, которое, казалось, совершенно не дарило тепла. Складывалось впечатление, будто в наказание за провинность жителям Батерста древнегреческий бог повелел создать женщину, наделённую неземной красотой зимних пейзажей, сладкоречием легендарных музыкантов, нарядами городских фасадов, и бесконечным любопытством болтушек из центрального супермаркета. Современная Пандора не просто приоткрыла крышку ларца, а скинула его с крыши самого высокого здания Батерста. Падение бесконечным трагедиям смягчила лежавшая где-то на дне надежда. Теперь они, словно гной из нарыва, сочились по телу города вязким ядом, заражая всех вокруг безысходным страхом за жизнь близких. Даже дети — обыкновенно менее чувствительные к взрослым трагедиям — казалось, переняли скорбную безучастность родителей. С каждым днём меньше и меньше становилось возни на детских площадках и в скверах. Испуганными стайками ребятня сновала от школьных дверей к автобусу и домой, в свободное время появляясь лишь на самых людных улицах и только при солнечном свете. Сумерки ассоциировались с неизбежной опасностью. Крики птиц обратились траурной песнью. Каждый боялся, что станет следующим. Аните требовалось занять себя чем-нибудь. Чем-угодно. Она ощущала себя акулой, которой, как известно, требуется постоянно двигаться для жизни. В первую очередь радовало то, что её оставили в покое, избавив от бесконечной цепочки утешения и сочувствия. Звучало страшно, но теперь она не единственная, пережившая трагедию. Скорбь и страх, рассеявшиеся по городу, отвлекли от неё внимание. Ничего больше не мешало погрузиться в размышления, сосредоточиться на одной конкретной мысли, что было тяжело даже под понимающим — не сочувствующим — взглядом месье Пуленка. Сейчас — полностью изолировав себя от праздного общения — Анита чувствовала себя свободной, уединившись с собственной головой, крепким кофе и записями никому уже неизвестных блюзменов сороковых. Мысли занимали всё свободное время, но иначе, чем у остальных. Особенно после визита к мистеру Бартоку. Его слова не давали покоя. Знакомые из больницы? У Вивьен было довольно много знакомых и друзей в Батерсте. Общительная, приятная молодая женщина, о которой все отзывались с огромным уважением и почтением. В том числе на работе. Представить себе какого-то безумного медика, решившего ей навредить, Анита не могла. Новость о втором убийстве настигла её лишь хвостом кометы, вспыхнувшей на мирном небосводе над тихим городком. Новость, заставшая не испугаться, но ощутить, будто загадка находится где-то на поверхности. В таком маленьком городке происходит сразу два громких убийства. Анита не знала подробности второго, но казалось, будто достаточно потянуть одну крохотную ниточку, заметную над покрывалом событий, как наружу выплывет всё, что только можно узнать об убийстве, убийце — и, возможно, не только. Вот только ниточку эту ухватить никак не удавалось. Она колыхалась над тканью прозрачная, как паутинка. Утекала сквозь пальцы. Батерст — почти наверняка — хранил глубоко внутри какую-то тайну. Так думалось Аните. Слишком уж походил он на затерянный городок из бестселлеров-однодневок в мягком переплёте, где за каждым поворотом скрывается человек с ножом, а люди умирают с такой скоростью, что уже к концу третьей части из бесконечного множества городу положено было превратиться в призрак. Вероятно, именно из-за этой тайны сейчас Батерст становился закоченевшей в снегах статуей. Снегопад прекратился ещё ночью. Мрачные снежные тучи ветром унесло прочь от побережья Шалёр, так что заметенные тротуары сверкали на утреннем солнце обманчиво-ярким инеем, словно дразнили горожан. Несмотря на моральное состояние, пейзажно город выглядел счастливым и по-зимнему беззаботным. Яркое солнце не слепило, но будто предлагало ощутить душевный подъем от блеска миллиардов снежных бриллиантов. Ветер налетал игривым порывом, поднимал в воздух хрупкие снежинки с фонарных столбов и крыш, закручивал их в замысловатом хороводе. Такие моменты в жизни человека из маленького городка непременно сопровождались встречей с улыбчивым соседом, совершающим утреннюю пробежку, или же завтраком в уютной — практически домашней — пекарне. Наслаждаясь сладким запахом свежей выпечки, не думая ни о чём постороннем, что способно нарушить степенный уклад жизни. Вот только жизнь уже разлетелась на миллионы осколков, оставляя из прежнего лишь заснеженный пейзаж. Городской парк — обычно полный шумных детишек в такое время — встретил Аниту смиренной тишиной. В последние дни он превратился в идеальное место для размышлений: свежий воздух, пустота и ощущение свободы от стен дома, ставшего клеткой после смерти Вивьен. Деревья, укрытые снежным покрывалом, медленно покачивали самыми верхушками, вторя движениям ветра. Несчетное количество снежинок, как крохотные призмы, играли светом, раскладывая солнечные лучи на искры цветового спектра. Застывший зимний пейзаж своей пронзительной белизной резко чернил силуэт одинокого высокого мужчины в пальто. Встретить Филиппа в одиноком парке — это ли не благосклонность судьбы? Впрочем, для Аниты это не стало удивлением или откровением. Будучи учителем в классе младшего из детей Филиппа, она знала: семейство Пёрселлов живёт неподалеку. — Здравствуй, Филипп, — Анита осторожно присела на скамейку рядом. — Я… Мне жаль. Слова сейчас казались такими глупыми и напрасными, потому что она представить себе не могла, как лучше обратиться в подобной ситуации. Всё сказанное ей самой несколько дней назад произносить не хотелось. Слова казались наигранными, липкими, навязчивыми — любыми, но только не подходящими. Она потеряла подругу — человека дорогого, но всё же не родного. Филипп лишился жены. Стоило представлять, как мир его разлетается на осколки не хуже луча, пропущенного через призму. Такая вот кривая, жестокая дисперсия жизни. — Да… — отстранённо отозвался Филипп. Он взглянул на Аниту так, словно никогда прежде не видел людей. «Нет лица», — так временами определяли человека, полностью потерянного. Филипп Пёрселл напоминал блеклое подобие живого существа, отпечатанного на выцветшей старой фотографии времён, когда люди имели странную привычку запечатлевать в кадре умерших родственников, как живых. Блеклый, неестественно неподвижный на морозе — будто он сам остался на льду рядом с супругой. — Мне тоже, — голос, едва похожий на живой. Порыв ветра подхватил слова, унося скорбь куда-то вверх, но лишь для того, чтобы обрушить её большей тяжестью на плечи. Пальцы Филиппа заметно задрожали. Анита неловко взяла его за руку, наивно полагая, будто человеческое тепло способно утешить сейчас. О втором убийстве она узнала от месье Пуленка. Вечером, передавая задремавшую от тревог и суеты Софи с рук на руки, он украдкой, едва не плача, произнёс: «Это всё моя вина». После этой фразы был горячий чай с ромашкой и долгий разговор. Месье Пуленк рассказал о том, как их забрали в участок для разъяснения подробностей, как беседовали с ним, с Софией, как детский психолог охала, взмахивая руками, когда считала, что молодой офицер начинает давить на ребёнка. «Софи прекрасно держалась», — не сдержал нервной улыбки Эмиль, рассказывая о том, как спокойно и стойко Софи пережила хоть и мимолётный, но взгляд на мёртвую женщину. Казалось, она едва потеряла родную мать. На это Анита тихо заметила: «Дети воспринимают всё иначе. Может быть, нам стоит у них научиться?» — а после взяла с Эмиля слово, что и он будет держаться «молодцом». О том, кто именно был убит, Анита узнала из газеты. Подчёркнуто-сухой тон предательски укрывал всю бурю эмоций, что осталась за спинами причастных. Никого в городке сдержанные факты не могли защитить от слёз и — самое главное — страха. Первобытного, нервозного страха за свою жизнь. Каждый мог оказаться следующим. — Тебе дали отгул? — сглотнув тяжёлый ком, спросила Анита, осторожно глядя куда-то на уровень плеч Филиппа. — Ты без формы, — уточнила она свой вопрос. — Нет, — эхом отозвался он, — нет, — и опустил голову к коленям, спрятав лицо в ладони, словно стараясь сохранить крохотные остатки самообладания. Однако, Филипп был куда крепче духом, чем казался, а потому спустя пару секунду продолжил, пускай и совсем блеклым голосом: — Меня подозревают. В этот момент Аните показалось, будто чья-то тяжёлая рука перехватила горло. Внутри всё заклокотало. Появилось желание кричать, но вместо этого она осторожно — лишь бы не нарушить хрупкие границы, в которые заковал Филипп, спасаясь от отчаяния — коснулась его плеча. Это несправедливо. Всё известное её о Филиппе Пёрселле вело к одному лишь гневу на полицию за то, что его подозревают. Она знала его как хорошего отца, по крайней мере. Нередко она встречала его в школе — когда нужно было забрать детей или посетить родительское собрание, — куда чаще, чем миссис Пёрселл. Он казался всегда совершенно спокойным, немного робким и точно не способным на жестокость. Конечно, она знала, что психопатическая натура способна прятаться под мирной оболочкой довольно долго: ей приходилось встречать подобных детей, что — забитые и тихие — срываясь, начинали откручивать головы птенцам или забивать кошек до смерти. Вот только Филипп определённо к такому типу не относился. Он выглядел настоящим воплощением спокойствия. И куда лучше, казалось ей, смотрелся бы в роли тактичного преподавателя, чем полицейского. — Отобрали всё, — продолжил тем временем мистер Пёрселл. — Значок, права, форму. Даже паспорт. Лучше, конечно, чем сидеть в камере, ожидая вердикта. Дали выбор — либо так, либо дети отправляются в интернат Монктона. Едва ли бы я этого допустил. — Он говорил короткими, рваными фразами. Но говорил — этого достаточно. И Анита слушала. — Её застрелил кто-то, на самом деле. В остальном — всё то же, что и с… — замялся на середине фразы, едва ли зная, как продолжить. — Неважно. Записка, колючая проволока. Препарат даже этот. Формула, конечно, уже другая, но почерк… Чёрт, они думают, что я мог сыграть в имитацию. Подмазаться к смерти Вивьен! — в его голосе проскользнули почти истеричные нотки. — Поверь, я бы… Ни за что… — Я тебе верю, — Анита постаралась улыбнуться, хотя едва ли Филипп мог это заметить. — Дикость, считать, что ты мог… — Возможно, мир просто начал сходить с ума, — спокойным, тихим голосом обречённого на смерть человека произнёс мистер Пёрселл. — «Они» — это кто? — задала терзающий её вопрос Анита спустя какое-то время молчания. — Все в участке. — И Вагнер? — Боюсь, что особенно он. Эти слова заставили Аниту нахмуриться, почти закипеть от злости. Она не сомневалась, что Уолтеру не захочется проверять всё: он пойдёт по пути наименьшего сопротивления, но вот так, без всякой совести! — Мне кажется, он просто пытается перебрать все варианты, — тут же добавил Филипп. — Кажется, каждого, кто хоть единым намёком похож на причастного, он подозревает. Даже Фредерику, представляешь?.. — Фредерику? Фредерику Григ? — переспросила Анита. — Да. Не знаю, каким боком он её сюда приплёл, — Филипп покачал головой, выпрямляясь. — В смысле… Какой к чёрту смысл это может иметь? Может, он совсем уже потерял связь своих алкогольных трипов с реальностью. Анита горько хмыкнула. Ещё вчера она бы вряд ли услышала что-то подобное из уст мистера Пёрселла. — Может, и так, — она пожала плечами. Поймав, наконец, пустой взгляд Филиппа, улыбнулась настолько искренне, насколько хватало ей сил. — Будешь кофе? Филипп долго молчал. — Да. Да, спасибо. Лёд отчаяния тронулся. Во всяком случае, Филипп согласился подняться со скамейки и добраться до уютной кондитерской мисс Бузони. Путь сопровождался редкими разговорами — в основном о детях. Филипп был готов взять на себя ответственность и продолжить заботиться о них, как прежде, но опасался, что без Марии будет сложно. «Она организовывала нашу жизнь по минутам», — признался он, нервно вздрагивая под порывом ветра. Напоминающая жердь, фигура его, казалось, вот-вот переломится не то от погоды, не то от внутренних переживаний. Анита видела, что Филипп — к сожалению — куда более чувствительный и слабый человек. Ему требовалась помощь. Настоящая. Дружеская. На вопрос: «Тебе есть, куда пойти?» — последовала лишь тоскливая усмешка. Так уж вышло, что жизнь Филиппа настолько замыкалась на семье, что кроме работы и занятий-то не оставалось. Сейчас он отстранён. Благо, не находится за решеткой: то ли у Уолтера остался разум, то ли доказательств мало. «Надеюсь, что первое, потому что я не убивал Марию», — произнёс Филипп так тихо, что слова едва не растворились в порыве морозного ветра. Кондитерская мисс Бузони встречала непривычными тишиной и отсутствием всяческого запаха. — Вы закрыты? — неуверенно спросила Анита, замечая за столиком мисс Бузони и Фредерику Григ. — Боюсь, что да, милая, — отозвалась мисс Бузони. Без выразительного макияжа, пышной причёски и белого передника она казалась непривычно старой. Фредерику до этого момента Анита не видела настолько близко. «Не думала, что она настолько… миниатюрная», — невольно заметила она, пытаясь сопоставить образ этой темноволосой женщины со свирепостью хозяйки бара, способной вышвырнуть на мороз любого хватившего лишку забулдыгу. — Шериф Рамо попросил помочь с организацией похорон Вивьен и Марии, — произнесла Фредерика, после осторожно взглянула на мисс Бузони. — Думаю, им нужно знать об этом… — Ох, — всплеснула руками мисс Бузони, словно осознавая, кто перед ней, — и правда… Проходите, дорогие. Наверное, стоило сразу вас найти, но… — Мы решили, что у вас и без того много проблем, — пояснила за неё Фредерика, — месье Пуленк передал, что Филипп под подозрением, а ты мало кого знаешь в городе. — Спасибо, — слабо улыбнулась Анита. — Месье Пуленк слишком меня оберегает. Если понадобится какая-либо помощь, я всегда готова… — Да, — закивала мисс Бузони. — Мы понимаем. — Пока я отстранён от работы, — неуверенно пробормотал Филипп, — То могу помочь… Всё-таки Мария… — Тебе лучше оставаться с детьми, — строго заметила Фредерика. — Им твоё присутствие сейчас поможет больше, чем нам. Филипп смутился. Разумеется, она права. Мисс Бузони с сочувствием посмотрела на Филиппа, едва сдерживая слёзы. Тяжёлым испытанием для неё было принять катастрофу любимого, светлого городка. «Можно ли поверить, что когда-нибудь всё вернётся на круги своя?» — думала она, прижимая Филиппа к себе, как родного сына. Он не выдержал. Согнутая спина вздрогнула от беззвучных рыданий. — Держись, мой мальчик, — с материнской заботой произнесла мисс Бузони. — Ты сильный. Все мы справимся с этим вместе. — Я понятия не имею, что теперь делать, — Филипп сдался: не смог больше держать маску мужской сдержанности. — Джимми. Эмми. Как с ними теперь? Я ведь ни на что не способен. Ничего не могу. Повинуясь рукам мисс Бузони, он сел на плетённый стул. Франческа поспешила принести воды, а Анита лишь отошла в сторону. Филиппу помогут и без неё справиться с эмоциями. В чём точно не смогут разобраться ни мисс Бузони, ни Франческа — в произошедшей трагедии. Слушая причитания Филиппа и попытки успокоить, она всё больше понимала: виновным он быть не может. «Если бы он убил, то — скорее всего — сам же явился с признанием. Нет. Не верю», — она присела на мягкую обивку низкого подоконника, глядя в окно. Анита никогда не любила детективные истории. Они казались либо нарочито мрачными, либо невероятно глупыми, либо слишком банальными. «Как можно не влюбиться в этот запутанный сюжет? А главный герой такой потрясающий! Ну же, Анита! Хотя бы Шерлок Холмс! Признайся!» — вспомнилось ей удивление Вивьен, когда они разговорились про любимую литературу. Анита предпочитала реализм Чарльза Диккенса. «Детективы — такой потрясающее развлечение! Почему ты так скептична?» — никак не могла понять Вивьен. «И правда… Почему я так скептична? — задумалась Анита, понимая: ей нужно минимально понимать, что делать дальше. — Как играть в детектива, когда ты ничего про них не знаешь? Кажется, у Вивьен дома целый шкаф этой… литературы». Она осторожно взглянула на мисс Бузони и Фредерику, пытающихся утешить Филиппа. Похоже, им помощь не нужна. Улица встретила лёгким шумом буднего дня и ветром. Кажется, к вечеру вновь будет снегопад. Стоит ли удивляться? Морозный воздух заставил чуть поёжиться после опустевшей, но всё же уютной и тёплой кондитерской. План Аниты, вероятно, на самом деле был хуже, чем казался ей самой. Прочесть несколько самых знаковых детективных историй из коллекции Вивьен, почерпнуть немного опыта. И? Не стоило сомневаться: затея глупая, но Анита совершенно не знала, с какой стороны подступиться к оправданию Филиппа. — Мисс Равель! Мисс Равель! — голос Лео Кейджа вырвал из раздумий. — Мистер Кейдж? — изумилась она. Лео Кейдж — абсолютно такой же, каким был при их знакомстве — поспешно пересёк улицу, нагоняя Аниту. Во взгляде его белесых глаз читалось плохо скрываемое беспокойство. — Мисс Равель, слышал эти чудовищные новости… Надеюсь, наш общий знакомый понял, что вы совершенно точно не причастны к этим трагедиям? — участливо спросил он. — Трудно сказать, — призналась Анита. — Я не общалась с инспектором Вагнером. И не стремлюсь. Достаточно, что под обвинения попал другой человек. — Неужели? — изумился Лео. — Это тайна следствия? Или открытая информация? — Это Филипп Пёрселл. — Филипп? — ужаснулся Лео. — Ох, мисс Равель! Боюсь, наш горячо уважаемый инспектор сошёл с ума! Неужели в здравом уме кто-то посчитает, что Филипп может быть убийцей? — Вы тоже так считаете? — насторожилась Анита. — Просто… Возможно, супруг будет первым подозреваемым, но у меня сложилось ощущение, будто мистер Пёрселл не только не убивал свою жену, но даже… — она слегка запнулась. — Ох, я прекрасно знаю, что вы хотите сказать, — кивнул Лео. — Филипп и мухи не обидит. Когда мы учились в школе, я даже не был уверен, что он умеет разговаривать. Они с Марией сошлись уже после того, как я уехал учиться, но могу сказать точно: она была его защитой от всех проблем внешнего мира. Пускай и казалась довольно жестокой. — Не могу понять, как мистер Пёрселл вообще оказался в полиции. За разговором Анита толком не заметила, как и в какую сторону они ушли от кондитерской. Батерст ещё не был знаком ей в полной мере, а потому пустынная улица слегка насторожила. То ли от разыгравшийся паранойи, то ли от усталости и тревоги, но она действительно забеспокоилась, понимая, что не может узнать улицу. — Признаться, я и сам был удивлён, узнав, что Филипп служит в полиции. Возможно, Мария посчитала это хорошей школой жизни для него… — Простите, мистер Кейдж… — Лео. — Прости, Лео, — поправила себя Анита, — я не могу понять, где мы. Он остановился и огляделся, будто высматривая: есть рядом кто-то или нет. В окнах домов, в кажущихся пустыми машинах на обочине. Замолчал, заставляя Аниту сделать шаг назад. «Он сам всего лишь заблудился, верно?» — пыталась она убедить саму себя, чтобы успокоиться. — Лео? — молчание казалось невыносимым, как и спокойствие природы вокруг. С низкого, укрытого снегом куста вспорхнула стайка мелких тёмных птичек. Они взмыли ввысь, словно дробь, выпущенная из ружья или пушки. Маленькие и шустрые, они показались Аните похожими на её собственные мысли, беспорядочным образом мечущиеся в голове, как в бесконечном небе над головой. Считанные мгновения, которые потребовались птицам взлететь, а Лео обернуться, показались настоящей вечностью. Анита сделала ещё шаг назад, с трудом представляя, что делать. Бежать? Почему? Разве он чем-то угрожает ей? Может быть, в самом деле просто заблудился? Они шли и разговаривали, казалось, так долго, что за такое время пешком можно было дойти, вероятно, до границы со Штатами. Откуда-то с соседней улицы донёсся глухой собачий лай, заставивший вздрогнуть сильнее. «С другой стороны, если здесь есть собака, то где-то рядом могут быть и люди», — попыталась утешить себя Анита. — Ох, — прервал тишину Лео. — Прости, Анита. Я так давно не гулял по Батерсту, что просто не помню, куда идти. Хотел впечатлить тебя, срезав путь до дома Вивьен, а сам заблудился. — Заблудился? — переспросила Анита, наконец-то спокойно выдыхая. — Разумеется! — Лео улыбнулся. — Ох. Прости! Я испугал тебя? — лицо его тут же выразило глубокую скорбь. — Нет, — Анита покачала головой. — Вовсе нет. Просто сейчас такое непростое время, — она попыталась улыбнуться, — думаю, мне просто стоит чуть меньше думать о всякой ерунде. — Ерунде? — переспросил Лео, приближаясь к невысокому заборчику ближайшего дома, чтобы рассмотреть название улицы. — О чём ты? — Да так… Мелочи. Я лишь хочу помочь Филиппу. И постараться самой не стать осуждённой за то, что не совершала. — Хочешь поиграть в детектива? — Лео обернулся к ней, становясь совсем серьёзным. — Не знаю… В некотором роде. Думаю, можно и так сказать, — Анита ощутила себя глупым ребёнком, который пытается оправдаться. — Тогда, надеюсь, ты не откажешься принять мою помощь, — чуть строго и настойчиво произнёс Лео. — Потому что я тоже занимаюсь этим делом.