Чудо

Carry on and I sing of how You love and I love you now All the times that I start to sink You come and you rescue me Хэнк смачно матерится, расталкивая толпу митингующих и пробираясь в самое пекло уличной потасовки, буквально отшвыривая в стороны особо упрямых парней, не забывая светить по сторонам своим изрядно потрепанным временем значком. Толпа расступается, медленно, но верно пропуская мужчину вперед, позволяя приблизиться к своей призрачной цели. И за кой-хрен Хэнк лезет — он и сам не может понять, не то правопорядок в одном месте заиграл, не то к андроидам он терпимей стал, один черт его сейчас разберет, но лейтенанту уже как-то похер, потому что он и так занимался душевными копаниями непозволительно долго. И, наверное, занимался бы и по сей час, да вот только один упрямый андроид с навязанной самому себе задачей спасения Хэнка подвернулся под руку совершенно неожиданно. И попробуй, выгони эту коробку с болтами, обратно припрет, да еще и кофе принесет, как Хэнк любит — черный с ложкой сахара и в пластиковом стаканчике, черт бы его побрал. Андерсон, по сути, никогда не был противником или фанатом уличных потасовок, в молодости он даже принимал в подобных мероприятиях активное участие, но то, что происходило сейчас, почти под самыми дверями полицейского участка, назвать дракой язык не поворачивался. Скорее уж избиением — жертва-то вон, где-то в центре толпы корчится на асфальте, наверняка закрывая голову руками, явно не сопротивляясь, и Хэнк уверен, нет, он просто убежден, что это очередная загнанная в угол недовольными протестантами железяка, которая, скорее всего, избиений и не заслужила, зато под руку так удачно подвернулась. Пробившись ближе к центру, Хэнк понимает, что избиение принимает явно не совсем нормальный поворот, так как даже полицейский значок и нарочито выглядывающий из кобуры пистолет не останавливает взбешенное население. «Это все из-за вас!» «Чего притих, ублюдок, хорошо живется тебе, а?» «У него кровь голубая, фу» «Как мерзко» И не затихают же, поганцы, не собираются выпускать свою жертву просто так, видать, особенная железка попалась. Вот же дерьмо. Теперь еще и разнимать придется. На самом-то деле, если говорить честно, то Хэнку было совершенно плевать на участников сего действа с высокой колокольни — что на мудаков людей, что на бездушных машин, но сама идея разводить подобную вакханалию прямо под дверьми полиции — нет, ну это уже просто верх наглости и чистейшего идиотизма. А идиотов лейтенант не любил. Хотя, ладно, стоит признаться, был у Андерсона один идиот, которого мужчина не то, чтобы любил — терпел, скорее. Терпел его вечную, не свойственную людям наивность, терпел его непонимание простых бытовых вещей, его неумение понимать речевые обороты, идеально отглаженную одежду, щенячий взгляд и чертово желание совать в рот все, что под руку попадет, от шариковых ручек до блядских вещдоков. Вот уж точно, не ожидал Хэнк себе в напарники подобную заразу, и ведь не откажешься — поначалу нельзя было, а сейчас уже как-то и не хочется, привязался и слишком привык. Да и пойди, попробуй сказать этому робокопу в лицо, что работать с ним не хочешь, пацан и без того на грани этой своей девиантности, того и гляди самоуничтожаться начнет, чертова ошибка робототехники. А толпа перед лейтенантом все расступалась и редела — перед участком драки разводить каждый горазд, а вот отвечать за это внутри холодной камеры как-то не очень. Ну и нахуй этих ссыкунов, всех все равно не пересадишь, только место лишнее занимать будут, мудачье. Но когда Хэнк понимает, КТО валяется на асфальте, сжимаясь блядским клубком под чужими ударами, то просто звереет, готовясь разорвать любого, кто встанет на его пути. Коннор на земле выглядит просто ужасно: его одежда вся в пыли и следах от чужих ботинок, лицо разбито, и сам он смотрится как-то поломанно, закрывая руками свою непутевую голову от ударов, да и весь он такой непозволительно жалкий, что у Хэнка екает в груди. Андерсон думает, что роботы, вроде как, не чувствуют боли и Коннор, скорее всего, просто не хотел допустить сбоя программ и протоколов в своей черепушке. Ярость Хэнка это успокаивает ровным счетом нихуя. Он рычит, пихая двух парней в разные стороны, и только огромная сила воли позволяет ему не оторвать от тел их тупые головы и не переломать блядские ноги. Сила воли и Коннор, что растерянно поднимает голову, смотря на него снизу вверх своим фирменным, полным непонимания и сожаления взглядом, который даже такой мудак, как Хэнк, не может игнорировать. Вот же дерьмо. — А ну, быстро разошлись, ублюдки! И, как ни странно, его слушаются. Не то в голосе против воли просквозила вся та злость, что лейтенант держал в себе, не то тускло бликующий на солнце значок все же сыграл свою роль, хуй разберешь. Но, как бы там ни было, люди, пыхтя и выкрикивая андроиду слова ненависти, начали быстро ретироваться с парковки, поспешно пряча головы под шапки и капюшоны — мало ли. И Хэнк, боже, Хэнк действительно может это понять, потому что если бы Коннору повредили что-то жизненно важное, то он бы нашел и прикончил каждого смельчака, что осмелился бить беспомощного, по сути, робота прямо под дверьми стражей ебанного правопорядка. Какой же пиздец, вашу же мать. Хэнк присаживается перед Коннором на одно колено, помогает сесть и сжимает пальцами подбородок, задирая голову андроида вверх и осматривая масштабы катастрофы, стараясь не обращать внимания на то, как благодарно эта чертова мультиварка на ножках смотрит на него в ответ. И как хреновина на его виске быстро переключается с панического красного на ярко-желтый. У Коннора разбита губа, бровь, скула, возможно, что-то еще, и Хэнк зол, он просто чертовски зол, знаете ли, потому что ему, может, и срать на андроидов в целом, но не на этого андроида в частности. Из царапин течет блядский тириум — Хэнк, на самом-то деле, не уверен, что правильно запомнил название этой хрени, но сути это не меняет совершенно, кровь — она и у роботов кровь, просто немного голубее. Андерсон думает, что это звучит просто пиздец стремно, но ничего поделать с этим, какая жалость, не может. Еще Хэнк думает, что голубая кровь на лице Коннора выглядит просто ужасно. Как и красная, черт бы ее побрал. Как, в принципе, и любая другая кровь на его чертовом лице, потому что, не, ну, а какого хера, а? Рычание вперемешку с матом выходит из груди Хэнка как-то само собой. Коннор смотрит непонимающе, диод-или-как-его-там панически мигает желтым — ищет, видать, жестянка алгоритм для действия, да не находит, похоже, среди тысячи программ нужную схему, потому что выглядит он так по-человечески, так по-детски растерянно, что у лейтенанта что-то болезненно жмет в груди и прогнившее сердце делает чертов кульбит. — Ты как, встать можешь? Коннор смотрит с сомнением, но приподнимается, слегка пошатываясь и чуть не падая; Андерсон еле успевает подхватить напарника за талию, перекинув его руку через собственные напряженные плечи. — Кажется, мне повредили ногу, лейтенант, мне потребуется пара минут на регенерацию поврежденных механизмов и сращивание кожных покровов. — Отлично. Хэнк тащит его в сторону своей машины, сажает на капот и пытается подавить желание достать аптечку, потому что смотреть на побитого напарника не то, что мерзко — больно. И какое ему дело, что этот самый напарник боли чувствовать не может; один хрен с этими железяками и чудами современной робототехники. Хэнку, на самом-то деле, плевать на «андроидов», но ему совершенно не плевать на «Коннора», и он сам, пожалуй, не смог бы сказать, когда в его сознании эти понятия стали жить друг от друга раздельно. Когда напарник перестал быть просто жестянкой, когда он успел стать товарищем, другом, семьей? Возможно, это случилось после их второго совместного дела, или, возможно, когда Коннор пришел к нему домой в первый раз, отбирая бутылки из дрожащей руки. Когда эта мультиварка сказала, что любит собак. Или когда он, Коннор, тащил его, Хэнка, пьяного в стельку домой, заворачивая в плед и отнимая револьвер, что всегда так удачно подворачивался под горячую руку каждую пьянку. И Хэнк, пожалуй, мог бы сказать, что Коннор ему как сын, но, боже, если бы он смотрел на своих родственников так, как смотрит на Коннора, то его давно бы уже сдали в психушку, повесив клеймо педофила и извращенца. Это, конечно, было бы неплохо, но вот педофилом Хэнк, вроде, не являлся. По крайней мере, он очень на это надеялся. А вот насчет извращенца ему еще стоило подумать, не зря же на металлолом всякий западать начал, боже правый. — Ты как вообще? — Все в порядке, лейтенант. — Ага, по тебе видно. И ведь действительно видно, Коннор — этот чертов сукин сын — все никак успокоиться не может: озирается по сторонам, словно ищет ловушку или засаду, закусывает губу, будто пытается подавить всхлипы, но, эй, он ведь просто чертов робот, а роботы, насколько знает Хэнк, не умеют плакать. Если они не девианты, конечно — те вообще ревут, не просыхая, человеческие эмоции для них слишком сильны и непонятны, сложны и нелогичны. Не по программе. Вот и плачут, собственным отчаянием упиваясь, слезы размазывая по смазливым лицам и голоса свои идеальные дрожать заставляя, и ведь как люди же, только все равно какой-то машинный, ненастоящий холод чувствуется за версту, даром, что похожи. А от Коннора теплом веет, хоть и банка с болтами. За аптечкой Хэнк все же лезет — роботу, может, медицинская помощь и не нужна, зато кровь его вытереть все же стоит, да и спирта Андерсону не помешает хлебнуть — так, для успокоения собственных взвинченных нервов. — Это совершенно не обязательно, мои кожные покровы… — Ой, да заткнись ты. Хэнк никогда не был особо аккуратным, но кровь с ранок все же стирать умеет, недаром сына растил. Потому и берет ватку, механическими движениями тириум с разбитой губы стирает, наблюдая, как разбитый нос сам собой зарастает, чертова регенерация, будь она неладна. И Коннор все смотрит ему в глаза, какой-то глубинный смысл высматривая, а Хэнк взгляд не может отвести от ебаной неоновой мигалки на его виске, что сейчас безумно мигает золотом, бликуя и, возможно, вызывая у лейтенанта приступ эпилепсии, потому что иначе мужчина вряд ли смог бы объяснить тот комок, что зарождался у него внутри. И то сбитое к ебеням дыхание с замиранием сердца, что возникает при близком контакте с этим идиотом. — Залезай в тачку, прокатимся. — Куда? — Ко мне домой. Ты, конечно, как знаешь, но я твою разбитую физиономию видеть не хочу. — Как скажете, лейтенант. — Коннор, мы это уже обсуждали! — Как скажете… Хэнк. — Вот и чудесно. Андерсон заводит машину и гонит по переполненной трассе, стараясь не отвлекаться на сопение андроида на соседнем сидении. А тот сидит, в окно взглядом уперевшись, и одежду свою безуспешно в порядок привести пытается, хотя получается у него, откровенно говоря, не очень. Лейтенант делает заметку одолжить железяке одежду, а то больно уж этот его деловой костюм взгляд коробит, прям так и хочется сорвать. И, нет, вы не подумайте, Хэнк не такой извращенец, у него к этому тостеру желание отнюдь не плотского характера, просто ну невозможно на Коннора не заглядываться, и пускай он немного глючный и самую малость дефектный, Хэнку плевать, по сути. Это не то, чтобы какая-то особая одержимость, это скорее… симпатия? Влюбленность? Сука, в пекло, в ебаное, блять, яблочко. И так влипнуть мог, пожалуй, только чертов Хэнк, потому что других таких долбанутых людей, должно быть, просто не существует. Хотя, у других людей нет таких андроидов под боком, в конечном итоге. Хах, главное сам в это поверь, Хэнк, может, и других убедить сможешь. Они подъезжают к дому, когда у Коннора уже заживает перелом ноги и разбитая губа затягивается окончательно, но Хэнку это не мешает всучить пареньку комплект чистой одежды и заставить переодеться за закрытыми дверьми ванной — так спокойней, по крайней мере старине Хэнку. И что удивительно — Коннор не возражает. Не заводит привычную шарманку про испарения тириума, не говорит о внутренних настройках и о том, что менять одежду машинам вроде как незаконно. Свыкся, наверное, что с Хэнком спорить глупо и бесполезно, что если лейтенант захочет, то добьется, и не важно, как долго при этом придется уговаривать одного конкретного андроида — это, на удивление, никогда не представляло особых проблем. Коннор, на самом-то деле — это само очарование, которое со своим этим щенячьим и преданным взглядом вполне могло бы сойти за человека, с той лишь разницей, что современные люди довольно редко были хоть отдаленно так непозволительно милы, как этот кусок пластика под слоем силикона. Хах, не думал Хэнк, что когда-нибудь сможет так спокойно рассуждать о превосходстве одного конкретно взятого андроида над всей человеческой расой, ох, не думал. Даже мысли подобной не допускал, но вот он, Андерсон, сидит с этой мультиваркой на одном диване, потягивая пиво и стараясь не завидовать Сумо, который так удобно устроил свою наглую лохматую голову на коленях его андроида. Дожили. — Теперь будешь одеваться в человеческую одежду. Как-то не хочется повторения этого ебаного дерьма. — Я не уверен, что это законно. — А мне похуй. Сука. Просто, блять, молодец, Хэнк. Давай, продолжай делать вид, что похуй, у тебя ведь так неебически круто получается это дерьмо. Просто, блять, прекрасно. И продолжай этот его взгляд побитой дворняги игнорировать, тебе ведь совершенно все равно. И на взгляды, и на разговоры, и на заботу, и на его, чтоб тебя, девиантность, ты ведь такой мудак, Андерсон, тебе ведь так, на самом-то деле, срать, что прям руки дрожат, и колени не гнутся. — Я хотел сказать… спасибо, лейтенант. — Хэнк. Просил ведь, Коннор, зови меня по имени. — Это не предусмотрено программой, но я стараюсь. — Вот и молодец, хороший робот. И Коннор краснеет своей искусственной кожей как-то непозволительно очаровательно, трепля Сумо за пушистым ухом, зарываясь пальцами в длинный мех. Хэнк усмехается, включает телевизор и прикидывает, сколько денег понадобится на обновление гардероба напарника. Выходит не особо много, Хэнк может себе позволить. И сейчас, пока Коннор сидит рядом и улыбается, даже не вспоминая, что люди, фактически, чуть не угробили его буквально пару часов назад, Хэнк чувствует, что все так, как должно быть, и что его мир, наконец, снова складывается чертовой мозаикой, встает на исходную орбиту. И кто-то, возможно, назовет RK800 «Коннор» чудом. Чудом механики, чудом кибернетики, робототехники и волшебством современного программирования, но Хэнк со всем этим бредом будет согласен лишь отчасти, потому что… ну, знаете, это действительно ебаное чудо. И нет, он не про кучку протоколов в искусственном мозгу, не про гладкость и регенерацию ненастоящей кожи, и далеко не о способности андроида к чертовым анализам, путем сования разного рода предметов в свой чертов рот. Просто Коннор сидит рядом с ним, в его, Хэнка, растянутой годами футболке, и смотрит на яркий малиново-алый закат за окном, улыбаясь так по-человечески, как люди, кажется, уже давно разучились. И вот это, думает Хэнк, настоящее чудо. (И чужая ладонь, что сжимает его, Хэнка, руку, тут совсем ни при чем)