Чудо

Революция горела, сжигая все на своем пути. Это такой глобальный пиздец, что даже у старины Хэнка не хватает ругательств, а это, знаете ли, говорит о многом. Это просто ебанная катастрофа, не иначе. Конец света, черт бы его подрал. И ладно, если бы это снова были протесты против рабства чернокожих или в поддержку чертовых геев, Хэнку было бы, откровенно говоря, плевать, но нет же, двадцать первый век на дворе, сука, получите разумных андроидов. Восстание, блять, машин — это уже даже не смешно, это просто ебаный пиздец, не иначе. Просто, ребят, вы можете в это поверить? Хэнк вот не может поверить абсолютно, и к черту, что революция уже перегорела, оставляя на улицах белый пепел. И плевать, что роботы теперь равно люди. Жертвы были с обеих сторон — андроидов, конечно, было подавляющее большинство, но и среди людей нашлась парочка тупых камикадзе, что решила, будто может бросаться в эпицентр пусть и мирной, но революции, качая свои права. Хэнку их не было жаль, вот нихуя, на самом-то деле. Сами нарвались, сами заслужили, вот только девианты, почему-то, за каждого извинялись лично, словно считали своим долгом искупление грехов тупого человечества. Святые, чтоб их. Еще и Маркус их этот ходит с лицом не то радости, не то страдания и скорби — местный Иисус, блять, Христос. Андерсон, конечно, умом-то понимал, что мужик молодец — мирное восстание без намеренной крови и честная борьба за собственные права — такое непросто провернуть, Хэнк, на самом-то деле, даже зауважал этого девианта немного. Немного. И Коннор, этот чертов сученыш, таким счастливым выглядит, что Хэнк сам чувствует какую-то аномальную радость за этих пластиковых засранцев. Боже, эта победа, кажется, способна перевернуть все человеческие привычки и стандарты к чертовой матери, но Хэнк только рад — этому блядскому миру уже давно пора пересмотреть свои приоритеты и послать их примерно нахуй. Потому что заебали уже тупые мрази делать вид, что они чертовы пупы земли. Все прям такие ахуенно важные, что просто пиздец. И сейчас, сидя в помещении, пропахшем спиртом и антисептиком, Хэнк думает, что больше ничего не будет, как прежде. В палате есть телевизор, по которому круглосуточно показывают новости, тумбочка со стаканом воды и таблеткой от головной боли, маленькая раковина около двери в углу и небольшой холодильник справа от высокого столика. Ну и койка, куда же без нее. Хэнк хмыкает, теребит пластырь на безымянном пальце и думает, что его отдел, должно быть, нехило потратился на подобное вип-местечко. Ну, в конечном итоге они сами и виноваты: нехер было отправлять Андерсона на задержание с Ридом в напарниках, видит бог, даже Коннор понимает, что их дуэт обречен на провал. Но нет же, блять, у их начальства розовые стекла, видимо, противоударные, а лозунги в стиле «мир, дружба, жвачка» висят вместо серых ориентировок, чтоб их черти в аду отодрали. Хотя лейтенанту, вроде бы как, повезло — пара ушибов и вывих лодыжки — это просто мелочи, по сравнению с тремя переломами Гэвина. Хэнк думает, что как минимум один он организовал «напарнику» сам, но ему жаль ровным счетом нихуя, потому что этот засранец заслужил, чего уж говорить. Например, он завалил прошлое дело, которое лейтенант мог бы довести до конца, если бы Рид не был упрямым мудаком. Или тот раз, когда этот уебок разбил бутылку его, Андерсона, коньяка. А еще Хэнк прекрасно помнил, как этот недоносок облил Коннора кофе, и если предыдущие пункты Хэнк вполне мог простить, то последний — нихуя. Потому что Хэнк, каким бы гандоном не был, чувствовал, что защищать девианта даже от таких мелочей — просто необходимо. Потому что заботиться о Конноре — правильно, потому что иначе — никак. Иначе — это сразу пустить себе пулю в висок, закопать себя же под землю и заняться полным самоуничтожением, которым Хэнк, если честно, и так занимался достаточно долго, но одно дело идти за грань одному, а другое — тащить за собой кого-то. Тащить за собой Коннора. Коннора, который только научился говорить «я хочу» и «мне нравится» без страха пойти на запчасти, без клейма девианта и бездушной машины. Андроида, который только начинает жить. Коннор, по сути, это просто парнишка с невинностью ребенка и преданностью однажды накормленной дворняжки, и это просто такой пиздец, что Хэнку хочется разъебать свою голову о блядскую прикроватную тумбочку больничной палаты, но какая-то несуществующая совесть не позволяет этого сделать. И пахнет в больнице так приторно, что скулы сводит. Хэнк вообще без понятия, какого хера он тут забыл, ведь больная лодыжка — это не смертельно, на самом-то деле, хотя как, видит бог, хотелось бы. Просто, блять, до нервной дрожи и тремора ебаных рук, потому что за его окном — ошметки революции разносит ветер, и как жить дальше Хэнк не имеет понятия. Девианты официально получили свою свободу. Коннор получил свободу. Он теперь не обязан таскаться за лейтенантом на пресловутые задания, не обязан гулять с Сумо по утрам, не обязан носить его, Хэнка, гавайские рубашки на «выходных». Он больше никому и ничего, блять, не должен. Тем более — Хэнку. Потому что Хэнку, если честно, в жизни ничего не хочется видеть больше, чем радостную улыбку на его выразительном, черт подери, лице, потому что Коннор — это уже не просто жестянка и тостер, а семья, но Андерсон уже давно понял простую, но такую, блять, болезненную истину, что просто пиздец. Его семье без него намного, блять, лучше. Всегда было и будет, потому что Хэнк просто ёбанная катастрофа, прям как эта, чтоб ее, революция, только после любых переворотов жизнь продолжает кипеть, восстанавливая мир по частям, а после лейтенанта — чертова пустыня, песок и зной, где не то, что существовать — дышать выходит через раз. И это рвет на части, тянет неприятной, но такой привычной болью. Хэнк не хочет ломать и без того поломанного Коннора окончательно, потому что еще одну фотографию с черной лентой в углу он сам вынести не сможет. И если сын — это рубец на груди, рана, что открывается каждый раз, неприятно тянет и рвет на части, то Коннор — добивающий в сердце, который болеть не будет просто потому, что станет фатальным. Смертельным, чтоб его. А Хэнк, видать, сентиментальным стал с годами, да и к Коннору привязался слишком сильно, и забота об этом паршивце — это уже просто как смысл его, Андерсона, существования. Жизни, как бы странно это не звучало. И потому Хэнк будет ходить на одиночные задания, будет бросаться грудью на амбразуру, работать на износ, главное, чтобы Коннор был жив и здоров со всеми своими частями и проводами, и чтобы счастлив, непременно, блять, счастлив. Хэнк влип, ребят, как же он, черт подери, влип, просто пиздец. И стук в дверь как-то резко выдергивает из мыслей, словно холодной водой голову Хэнка обливая. — Простите за вторжение, лейтенант, — говорит чертов Коннор. — В данный момент в палату или в мою жизнь в целом, — язвит Хэнк. Коннор привычно пропускает сарказм мимо ушей, рассматривает палату с каким-то неподдельным интересом, что-то анализирует в своем мозгу, сверяя показатели, и диод, какого-то хрена до сих пор находящийся на его виске, заливается желтым, пуская кислотные блики на его темные патлы. Хэнк смотрит на него с полминуты, прежде чем присесть, свесив ноги через край больничной кушетки, и как-то спонтанно подмечает, что выглядит Коннор как-то непривычно устало и потрепанно. — Я хотел навестить вас раньше, но не мог из-за необходимости оформления моих документов на получение официального статуса девианта с прилагающими правами. — Черт, Коннор, я здесь только пару часов, тебя бы раньше и не пустили. — Они не имели бы права мне отказать, до официального подтверждения статуса я все еще числюсь как андроид модели RK 800 и ваш напарник, а, следовательно, имею все предоставленные моей должностью полномочия. — Срань Господня, как же у вас все сложно. — Это вынужденная мера, лейтенант. А еще мужчина как-то запоздало понимает, что эта железяка смотрит куда угодно, только не в его, Андерсона, глаза. Хэнк чувствует себя крайне неловко, да и Коннор, похоже, тоже, но оба продолжают с преувеличенным интересом рассматривать трещины на сером потолке, оттягивая момент. Лейтенант, если честно, абсолютно не хочет слушать, что именно эта мультиварка начнет говорить, и не из-за нежелания получить очередную занудную лекцию, а из-за какого-то детского, эгоистичного страха разочароваться. А вот в себе или в Конноре — Хэнк, на самом-то деле, совершенно без понятия. И знать не хочет, но эта неловкая тишина нервирует, и у лейтенанта, кажется, вновь начинает фантомно болеть нога. Блять. — Если хочешь отчитать, то давай как-нибудь позже, а? — Почему вы не предупредили и не взяли меня с собой, лейтенант? И Хэнк давится воздухом, потому что то, с какой обидой был задан вопрос — это просто пиздец. Хэнк, кажется, вновь начинает ненавидеть себя чуть сильнее. — Коннор, что за тупой вопрос? Ты теперь свободный чело… робот, и тебе не нужно таскаться за мной побитой собачонкой. Иди, гуляй, наслаждайся жизнью, без тебя столько лет работал, и ничего, жив остался. — Ваше первое за последний год задание без меня обернулось вашей и детектива Рида госпитализацией. — Ой, да брось, разводишь панику на пустом месте, я, блять, взрослый мужик — не парь свои микросхемы, Коннор, я в порядке и задача выполнена. И, кажется, Хэнк, только что совершил огромную ошибку, потому что Коннор как-то совершенно непривычно сжимает руки в кулаки, все еще не поднимая на лейтенанта взгляд. Андерсону становится стыдно с каким-то мизерным опозданием, но какая уже, нахуй, разница. Коннор кричит на него так по-человечески, с надрывом, что Хэнк при всем желании не может не слушать его речь о процентах, схемах и заданиях, о вероятностях и рекомендациях успешных завершений ебаных миссий. Коннор, на самом-то деле, кричит довольно часто — на допросах, на заданиях, на Хэнка, но так — никогда. С таким отчаяньем, словно Андерсон снова играет в русскую рулетку, с такими свистящими согласными и скулежом на длинных паузах — Хэнк, как не странно, действительно начинает чувствовать себя виноватым в предел, а этот тостер, кажется, только этого и добивается. А потом девиант словно давится воздухом, замирая. И что-то резко идет не так, как-то совершенно дико, неожиданно. Не по сценарию. И вся неприглядная реальность на Хэнка наваливается снежным шаром, давит под собой и грозит размазать мужчину по мерзкому болотному кафелю местной столовой, потому что внезапно, почти на грани слышимости Коннор говорит фразу, столько раз им самим, Хэнком, повторяемую и тщательно замаскированную сотней других слов. Сотней «будь осторожней» и тысячей «держись за мной», и у Андерсона, на самом-то деле, этих слов еще больше, но сейчас это не имеет значения. Ничего из этого сейчас не имеет значения, потому что Коннор, склонившись к нему непозволительно близко, отчаянно шепчет: — Как еще я могу позаботиться о вас? И Хэнк на секунду забывает, как дышать.