сhivalry fell on its sword

Артур закидывает руки за голову и смотрит в небо, бездумно прослеживая взглядом знакомые по отцовским урокам созвездия. Влажный, пронизывающий до костей холод ночи забирается под легкие одежды, и земля под его спиной слишком жесткая, так что он не надеется уснуть — только дождаться рассвета, до которого остаются считанные часы. Рыцари, их оруженосцы и слуги уже давно разбрелись по своим палаткам, но Артуру некуда деться: он не успел домой до наступления темноты, а идти через лес после захода солнца безрассудно даже для него. В этом ему винить некого. Если бы он отправился в путь сразу, как отдал свой долг, то не оказался бы в подобной ситуации, вот только вместо этого почти час бродил вокруг озера, тщетно пытаясь успокоиться, взять себя в руки и отмести бессмысленное чувство обиды. Он раздражен до сих пор — злится, даже если в глубине души понимает, что не имеет права на эти чувства. Сэр Мелегант ясно дал понять, что не намерен заниматься благотворительностью, что Артур не его любовник, и все же… Ну что ему стоило быть хоть чуточку нежнее? Артур недовольно трет еще чувствительную челюсть, настойчиво напоминающую о произошедшем всего несколько часов назад. Как бы ему ни хотелось притвориться иначе, он знает, что ни его злость, ни обида не имеют ни малейшего отношения к тому, что Мелегант был с ним груб, что оставил его самому разбираться с болезненным возбуждением, в любой момент рискуя быть обнаруженным за постыдным занятием. Было бы проще, окажись Артуру отвратительны все эти мгновения, но… Ему нравилось, как Мелегант целовал его — глубоко и томительно сладко, будто упиваясь вкусом его губ. Нравился его запах: кожи и стали, чистого пота и горечи трав. Нравилось, как тот помыкал им, ожидая беспрекословного подчинения, — и Артур даже не думал о том, чтобы противиться, отдавался ему без остатка и наслаждался каждым мгновением, почти запретной фантазией, что обещала вернуться еще не раз. Он позабыл свое место, зачем его пригласили в шатер. Пускай его использовали, выкинули прочь подобно ненужной больше вещи, Артур не должен был ожидать ничего иного: сэру Мелеганту не могло быть дела до чужих желаний — только не когда его победа, добытая с честью, обернулась жестокой насмешкой. Проклятый Экскалибур. Проклятый друид — Мерлин, советник покойного короля Утера. Неужто ему доставляло извращенное удовольствие играть во все эти игры? Ради чего он унизил сэра Мелеганта на глазах у толпы, публично обвинил его в нечистоте помыслов и души? Ради чего выставил идиотом Артура — не единожды, но дважды за минувший день? Если утром у него еще оставались сомнения во вмешательстве колдуна, они испарились в тот самый миг, как одолженный сэром Мелегантом меч попросту исчез в толпе, стоило противнику разоружить Кея. Его слишком часто обвиняли в наивности, но дураком он не был никогда. Наверняка друид до сих пор не отказался от безумной идеи, что именно ему суждено вытащить меч, но… Даже если это так, если Артур действительно способен достать Экскалибур из камня, он не желает этого. Не желает становиться королем, только не таким способом. Он не получил даже рыцарского звания, не сражался за народ Британии, не смыслил ничего в управлении государством — недостоин короны. И даже если глупая железка считает иначе, это не изменит правды. Как меч способен судить о человеческой душе? Сэр Мелегант может быть жесток и высокомерен, корыстен и неприятен, но он одержал победу в честном поединке, не заклеймил себя поступками дурными и недостойными рыцаря, — заслужил трон, и принятие народа, и Экскалибур. Артур перекатывается на живот и, уперевшись ладонями в землю, поднимается на ноги. Меч, виноватый во всем ничуть не меньше друида, все так же дурным знамением торчит из каменной спины павшего воина, не охраняемый никем — теперь, когда уже не осталось претендентов на престол, кто не успел бы попытать свою удачу. Артур не собирается, и в то же время... Он не может заставить себя оторвать взгляда от меча, отвернуться прочь и забыть о его существовании. Даже с десятка шагов он легко может разглядеть каждую деталь богато отделанной рукояти, тончайшую работу неведомого мастера, совершенную, острую сталь, нетронутую временем и ржавчиной. Лунный свет мимолетной вспышкой отражается от металла — как будто подмигивает ему, дразнит и манит, дурманит мысли, вынуждая сделать шаг вперед, затем еще один… Артур зажмуривает глаза и пытается прогнать призрачный шепот, так похожий на речи старого друида, унять соблазн, что идет извне и непрошеным забирается в душу, но не может. Он замирает в шаге от меча: ведомый чужой волей, протягивает руку и сжимает пальцы на отчего-то теплой рукояти... Клинок легко выходит из камня, выскальзывает так же просто, как из ножен. Пусть небеса чисты, насколько хватает глаз, в ушах звенит от невозможного и оглушительного раската грома. Он разрушает морок и развеивает дурман — Артур растерянно отступает назад, спотыкается и едва не падает на землю. Его руки дрожат, и кружится голова, и злость поднимается в его душе обжигающе горячей волной. Весь этот день он боролся против судьбы, против Мерлина и глупого куска стали, — стерпел ради этого довольно позора, обиды и унижения, и не позволит им победить так просто. Решение приходит удивительно легко, и Артур не дает себе времени передумать: крепче сжимает меч и размашистым шагом направляется вглубь разбитого лагеря — к шатру у озера, что принадлежит сэру Мелеганту. Его не останавливают ни слуги, ни воины — кажется, будто на посту нет никого, как если бы в самонадеянной беспечности принц счел, что не встретит угрозы этой ночью, что никто не посмеет избавиться от победителя — единственного, кто еще способен заполучить престол. Артур не уверен, отчего это беспокоит его так сильно, — быть может, дело в выборе, что он сделал, в преданности, признанной вместе с ним… Гадать об этом нет ни времени, ни смысла. Приблизившись к палатке, он не медлит и мига, прежде чем решительно распахнуть занавес и ступить внутрь. Шатер освещен приглушенным светом масляной лампы: сэр Мелегант успел проснуться, разбуженный шумом его шагов, — замерев у разобранной постели и сжав в руке кинжал, он смотрит на него со смесью недоумения и злости в еще сонных глазах. — Артур, — хрипло произносит он и опускает оружие. — Что ты себе позволяешь? Артур открывает и тут же закрывает рот, не в силах вымолвить и слова или хотя бы отвести взгляд. На щеке Мелеганта едва заметно отпечатался след от подушки, его мягкие темные локоны спутаны ото сна, а широкий ворот ночной рубашки сползает с плеча, обнажая ключицы. Он выглядит иначе — не мягче, но, может быть, доступнее и ближе… Артур моргает. О чем он только думает? Сэр Мелегант не выглядит доступнее и ближе, он в ярости. На него, посмевшего заявиться в чужой шатер посреди ночи и до сих пор не предоставившего хоть сколько-то уместного объяснения. — Я... меч. Я принес вам меч, — говорит он едва слышно. Сэр Мелегант кривит губы в уже в знакомой гримасе неудовольствия. Опустив кинжал на походный стол, он медленно подходит к Артуру, ни на мгновение не отводя взгляда, что кажется почти физически тяжелым. — Я говорил тебе, — произносит он подчеркнуто ровно, но, кажется, лишь едва сдерживает гнев, — что мне не нужен проклятый клинок. Повторяю: что ты себе позволяешь? Безумие. Неслыханную дерзость. То, за что не получит ни благодарности, ни ласки, но Артур делает это по иным причинам. Потому что должен вернуть долг, пусть тот и был отпущен. Потому что отказывается подчиняться судьбе. Потому что... потому что Мелегант заслужил этот меч, если ничего иного, и Артур не позволит личным чувствам, какими бы противоречивыми они ни были, затмить его разум. — Я думаю, этот вам пригодится, — отвечает он по-прежнему тихо. Мгновение Мелегант смотрит на него неотрывно, но все же опускает взгляд на меч в его руках. Артур отчетливо видит миг, когда тот узнает клинок — в серых глазах отражаются удивление и неверие, и пальцы невольно тянутся к рукояти, прежде чем он успевает себя одернуть. — Откуда он у тебя? — требовательно спрашивает Мелегант. — Я вытащил его из камня, — легко признает Артур. Не видит смысла скрывать истину, когда она не имеет значения. — Ты. Мелегант смеется, коротко и зло, и неприкрытое отвращение, почти ненависть искажает его черты. Артур стерпел жестокость, закрывал глаза на пренебрежение и унижение, но это ранит в разы сильнее. Отчего ему так больно? Отчего сердце так гулко стучит в груди, и пальцы бессильно сжимаются в кулаки?.. Ему не должно быть дела до того, как относится к нему Мелегант, и все же есть. Наивный глупец, он позволил себе поверить, что в нем видят человека — пусть неразумного мальчишку, едва заслуживающего внимания, и все же не грязь под ногами жестокого принца. Мелегант растягивает губы в неприятной, откровенно глумливой улыбке, но в его глазах ядовитой змеей сворачивается боль уязвленного самолюбия. — Для человека с чистой душой, — произносит он желчно, — у тебя слишком грязный рот. Кровь жаром приливает к щекам Артура, и он выплевывает прежде, чем успевает себя остановить: — Будь ты проклят. Резкая вспышка боли — пощечина — заставляет его отшатнуться, отступить назад и прижать ладонь к горящей щеке. Он шумно выдыхает и отнимает руку, смотрит на алую кровь, остающуюся на пальцах. Отстраненно думает, что, должно быть, острая грань камня на чужом перстне вспорола кожу, оставляя глубокий порез. Едва ли Мелегант хотел причинить ему боль, только поставить на место, но это не имеет значения. Ни это, ни вспышка сожаления, почти раскаяния, что мелькает в его глазах и гаснет слишком быстро. Артур не может заставить себя понять его обиды, его боль, должен перестать искать оправдания. Он говорил себе, что пришел сюда не ради благодарности, не ради ласки, и его долг выплачен теперь. Он бросает Экскалибур к ногам Мелеганта, прижимает руку к груди и отвешивает подчеркнуто глубокий поклон. — Да здравствует король. Артур не дожидается ни ответа, ни оклика — выходит прочь из шатра, не оглядываясь назад. Он стирает со щеки все еще сочащуюся кровь, стирает выступившие на глазах злые слезы и старается забыть этот день уже сейчас, отпустить обиду и нелепое разочарование. Знает, что не сможет — не так быстро, но, может быть… Может быть, однажды все изменится — когда поблекнут воспоминания и утихнет боль, его последние слова перестанут звучать горькой издевкой, ошибкой, что уже не выйдет исправить. Даже в этот миг Артур отчаянно надеется, что этот день настанет. Он не уверен, что его надежда не окажется пустой.