Хай, пипл!

Интеграция андроида в человеческое общество очень сложна. Особенно если человеческое общество состоит из одного экземпляра, и отнюдь не лучшего. Особенно если андроид представляет из себя занудный компьютер на ножках, чья прямая осанка может выбиваться разве что палкой. Но палкой теперь нельзя, потому что у андроидов свой закон. И об андроидах свой закон. В общем, тема щепитильная, почти как можно ли называть ниггеров ниггерами. Ох, Хэнк сказал «нигеррами»? Какой хуевый Хэнк! Так раскаивается что пипец.

***

Однажды Коннор сидел на диване и пялился в темный экран телевизора. Электричество в Детройте отключили, но андроиды с очумелыми ручками уже приступили к работе. Опять же, по словам Коннора. Так вот, это было как начало плохого анекдота: сидит на диване андроид и говорит:  — Я проанализировал стадии взросления человеческих детей.  — О, — многозначительно откликнулся Хэнк.  — И подумал, что многие стадии были пропущены. Возможно, чтобы стать человеком, мне стоит начать этот путь с наиболее возможного начала? Это показалось мне логичным. Моя модель предусматривает все ключевые умения ведущих марок андроидов, но ни у кого из них нет достаточного эмоционального диапазона, чтобы попытаться дифференцировать испытываемые мною эмоции на должном уровне. Кроме того… Хэнк с громким звуком захлопнул книгу. Он был недоволен тем, что его дом обесточен, что его досуг теперь складывается как во времена Средневековья при свете лампадки, что вокруг кромешная темень, а город наполнен неживыми существами, способными как совы видеть в темноте. Сначала Хэнк хотел спросить: а, собственно, нахера? Нахера тебе представлять себя в начальных классах, если ты и так умный и все умеешь? Тебя пятилетний карапуз дифференцировать эмоции не научит хотя бы потому, что не сможет выговорить слово дифре… диффирц… А, к черту. А потом Хэнк вспомнил, насколько потерянным выглядит Коннор с тех пор, как сделал каминг-аут, объявив свою девиантность. Как он зависал посреди разговора и такой: я не могу определить эмоцию, подождите минуту, сам весь напуганный и несчастный, как избитый и брошенный пудель под дождем. Как иногда его глаза становились стеклянными, и он прям весь такой услужливый робот-робот. Хэнк щелкал перед его носом, и Коннор внезапно пробуждался, становясь человеком. Вообще, с этими андроидами творилось не пойми что. И Хэнку даже немного совестно, что помочь он ничем не может. А вот попытаться помочь — вполне. — С какого начала? Памперсно-какашечный период? Складывание пирамидок по цветам?  — Пирамидки? Лицо Коннора выразило чистейшей воды непонимание. Хэнк закатил глаза, ворчливо встал с кресла и исчез в коридоре. — На. Развивайся. Коннор обиженно (но с долей заинтересованности, это ж надо) смотрел на детский набор для тех, кому за годик. Потом спихнул коробочку со своих колен и поставил на стол. Потом еще немного подумал и принялся методично раскладывать кубики по формочкам. Коннор затих, анекдот закончился, Хэнка сморило от мелкого шрифта на непривычно темных страницах. Он проснулся в кресле с жуткой головной болью и мокрой левой штаниной. Сумо невинно глядел на него снизу вверх и приветливо вилял хвостом.  — Засранец, — с чувством констатировал Хэнк. Сумо и не возражал. Коннор тоже засранец — мог бы и выгулять. Заодно бы и сам проветрился. Он как сидел в позе юной балерины, так и остался. За все пост-революционное время Хэнк так и не выяснил, умеют ли андроиды спать. Во всяком случае, Коннор сидел с закрытыми глазами. На столе стояли собранная пирамидка и рассованные по формочкам фигурки.  — Я осознал, что мне не хватает опыта общения с возможными ровесниками. Хэнк очень заинтересованно прошествовал в ванную. Сквозь шум воды до него доносился подозрительно близкий голос Коннора.  — Мне кажется, что стоит больше наблюдать за эмоциональными реакциями детей, так как, по моим сведениям, они наиболее искренни. У андроидов не существует аналогов школ или университетов, где люди получают первичные социальные навыки. У нас все заложено в программе, однако программа есть слишком идеализированное отражение реальности. Ух мать, какие сложные слова. — К чему ты клонишь? Ответа не последовало. Хэнк наслаждался теплой водой, радуясь, что водоканал дистанционно отключить невозможно.  — Посмотри там всякие фильмы, старые сериалы про школьниц-суицидниц. Сразу поймешь, как много прекрасного ты упустил, сойдя с конвейера прямо в отдел полиции. Опять нет ответа. Коды социальных навыков заложено криво и косо, это правда, даже у такой манипулирующей сородичами и людьми железякой. Первичные начала этики как-то тоже. И вообще, Хэнк стеснялся ходить голышом. — Я сейчас, — отозвался Коннор как прочитал его мысли. Вернулся через минуту с чистой глаженой одеждой. Хотя Хэнк ее не гладил. Ох, малютка робот-домохозяин, прям мечта. Коннор учтиво ждал его за дверью, но при этом выглядел как-то потеряно. Он опять крутил в руках эту чертову монетку, опустив голову в пол. Диод мигал желтым, изредка заходясь как в истерике пульсациями красного. Ну все. Сломался. Заболел.  — Заболел? — как можно вежливее поинтересовался Хэнк. — Андроиды не могут болеть, — немедленно отозвался Коннор. Диод больше не вспыхивал красным. — Хэнк, какой бы человеческий возраст вы бы мне дали? Вот это перемены тем. Хэнк оглядел его и почесал затылок. В старой растянутой футболке, трениках из мексиканского подполья и с босыми ногами он походил на…  — Ну, на достигшего совершеннолетия. Тут Хэнк почти хлопнул себя по лбу. Ляпнул что-то из разряда «несмешные махровые шутки от батьки», вот жеж стыд. Пришлось скрываться на кухне.  — Не могли бы вы высказаться точнее? — буквально по пятам идя за ним, не успокаивался Коннор.  — Ну, где-то около двадцати трех. Точно не на школьника. И вообще, откуда мне знать, че ты прицепился? Диод еще тревожней замигал желтым. Лицо Коннора оставалось все таким же вежливым и готовым к моментальной полуулыбке. Слишком механическая и неживая физиономия. Опять. Боже, дай ему сил, терпения и умение разговаривать с… с девиантами. — Коннор?.. — Все в порядке, Хэнк. Я лишь удовлетворил свое праздное любопытство. Дерьмовый Хэнк, давай, учись заботливости. У тебя на руках свихнувшийся и растерянный робот! К вечеру он, хорошенько покопавшись в кладовой и у себя на компе, вывалил кучу CD дисков, флешек и даже старых кассет с дурацкими комедиями. Любовно огладил «Мачо и ботан», с тоской глянул на старенькие резиновые сериалы. Хороша же была тогда жизнь. Боже, да он с полки даже свои выпускные альбомы откопал. Где он прыщавый, с брекетами, без бороды, непривычно (и подозрительно) трезвый. — На, изучай свои человеческие реакции детей и подростков. Не-не, вот без этого, — отмахнулся от благодарностей Хэнк. — А если за пивом сбегаешь, так даже с тобой посмотрю. Куда деваться.

***

В чем шутка-то была, шутка! Это же был анекдот. А сложный вопрос. Наверное, в том, что машина даже к собственным эмоциям подходит сухо и ступенчато. Может быть, еще в том, что машина хочет в школу, наряжаться на Хэллуин и клянчить конфеты, играть в команде по баскетболу, впервые целоваться, держась за ручки с семиклассницей, поехать в летний лагерь-пытку, запускать голубей на выпускной и нажраться до свинства, чтобы потом получить от бати люлей. Но ничего этого он не получит. Он же машина. Вот так шутка! А может быть, еще в том, что человек, помогая машине, сам заново учится быть живым.