Сила атома

Чёрт знает, почему я тогда раскрыла свои карты и согласилась. Наверное, потому что с этим мальчиком абсолютно всё идёт не по плану, которого, по правде говоря, у меня никогда не было. Но мальчиком ли? Я не видела в его глазах того подобострастного обожания и безрассудного порыва открывать что-то новое, присущих обычно столь юным созданиям (как бы я не пыталась утверждать ему обратное в надежде оттолкнуть). Очевидно, что в вечер нашего знакомства именно это чувство и увлекло его в водоворот последующего безумства, которое определенно переросло в нечто большее. Я знаю достаточно самоуверенных мужчин, привыкших добиваться своего, но такой основательный подход при почти нулевых шансах не мог не впечатлить. Робкий и стеснительный, он мог в одночасье превратиться в того, кто воспринимал нас как равных. Вот наглец! Хотя, чего скрывать — именно это и сделало его в моих глазах в тысячу раз привлекательнее. Совершенно уставшие мы неспешно брели по улицам, всматриваясь в начавшиеся утренние сумерки, постепенно наполняющие окружающий мир красками. Его рука была совсем рядом с моей, так близко, что мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он дотронулся до неё. Уныние ночной мглы так же нетерпеливо уступало призрачной лёгкости рассвета, как и я своему желанию ощутить его прикосновения. Мы шли бок о бок, и когда его пальцы слегка задели мои в нежнейшем, словно случайном, касании, я не посмела отдернуть руку. Кажется, он глупо улыбался, тщетно пытаясь это скрыть. Меня это ужасно забавляло, и я не сразу осознала, что мои губы тоже расплылись в улыбке. Держаться за руки словно беззаботные и неуклюжие подростки — кто бы мог подумать, что я буду находить подобное милым и романтичным? А теперь поглядите-ка: моя искушенная натура дрожала восторгом шестнадцатилетней девочки, которую пригласил на танцы самый популярный парень старшей школы. Многие осудили бы меня за отношения с этим юношей, заклеймив как не способную увлечь мужчин своего возраста, да и вообще ни на что не годную. Для других подобная связь стала бы предметом зависти. О, я абсолютно уверена, что многие дамы моего круга в интимные моменты представляют вместо своих престарелых мужей кого-то помоложе и гораздо привлекательней. Те, кто так не делают, наверняка довольствуются пресной сексуальной жизнью, или её отсутствием. У меня были парни младше, не на десять лет, конечно, но это был полезный опыт, который прояснил одну важную вещь: молодые любят совсем по-особенному, более трепетно, пылко и безнадёжно. Я сомневаюсь, что мне когда-либо удастся высечь подобную неистовую искру. Если подобное и случится, то это будет однократно. Несмотря на зажигательные танцы, я не чувствовала себя смертельно уставшей, наоборот, хотелось продолжить вчерашний вечер, но в куда более спокойной обстановке. К тому же, мы так и не поговорили, хотя нам было что прояснить. Приложив некоторые усилия, мне удалось уговорить его пойти ко мне. На этот раз он чувствовал себя значительно увереннее, внимательно рассматривая убранство моего жилища (а не только картины). Мне внезапно вновь захотелось оглушительно рассмеяться, едва я вспомнила тот завтрак, полный неловкого молчания и нервирующей напряженности. Я промаршировала в гостиную, на ходу скидывая обувь, томившую меня весь вечер и включила телевизор, желая как-то разбавить царившую тишину. Хотя я была уверена, что в такое время не крутят ничего стоящего. Закончив исследовать интерьер, мой гость без стеснения развалился на диване недалеко от меня. — … Анита, поющая и рекламирующая сок поборница моральных ценностей, в своё время совершила революцию… — на экране мелькнул отрывок знакомой до боли рекламы, прежде чем двое ведущих вернулись к дискуссии, возбуждённо жестикулируя. — О, нет, только не Анита Брайант¹, я помню, как пару лет назад только её и крутили по телевизору, а сейчас хоть слово о ней скажи — затопчут. — Я ринулась обратно к телевизору, решительно выключая его. — Не зря же эфир в такое время, — он со знанием дела кивнул головой, пристально наблюдая за моими перемещениями по комнате. Теперь я в раздумьях зависла около коллекции вин, выбирая наиболее легкое и подходящее случаю. — Кстати, в полуфинале дебатного турнира среди колледжей нам попался подобный кейс. Кажется, кто-то из команды Бостонского университета упоминал миссис Брайант. — Я лишь хмыкнула, останавливая свой выбор на восхитительном фруктовом вине сорта «Божоле Вилляж». — Думаю, смысла ложиться спать уже нет, а идти в такую рань в кампус я тебе не позволю. Пошли, посидим на свежем воздухе, — я вяло махнула в сторону террасы, отчего бокалы в моей руке жалобно зазвенели. — Кстати, бостонская команда выиграла? — Нет, они уступили нам победу. — Предотвращая непоправимое, он забрал бутылку из моих руку и проследовал за мной наружу. Затем мы какое-то время просто молчали, потягивая вино с тонким ароматом специй, которое я умудрилась пролить из бокала, грузно присаживаясь в своё кресло. Кажется, мой первоначальный запал и уверенность сгинули, теперь уже я была потерянной и робкой девчонкой. — Ну хорошо. Ты хотел поговорить тогда в библиотеке, и нам это немного не удалось. Для начала, давай узнаем друг друга получше. Расскажи мне о себе, своей семье, — я махнула рукой в неопределенном жесте. Мне хотелось начать с чего-то нейтрального, а затем перейти к тому, что тревожило нас обоих. — Я из Бойсе, что в Айдахо, — он буквально просиял, стоило ему упомянуть родные края. Я с любопытством уставилась на него, плененная всплеском такого энтузиазма. Наверняка, он сильно соскучился по семье. — Отец владеет небольшой деревообрабатывающей промышленностью в Юго-Восточном районе. Вообще, промышленность — это очень громко сказано, но дела у него идут хорошо. — Он оставил в сторону свой бокал и слегка наклонился вперёд. Теперь наши колени почти соприкасались. — Хотя, пожалуй, его главное сокровище — это мама. — Он тепло улыбнулся, а затем пояснил: — Она из басков. Их община в нашем городе одна из крупнейших в стране. — О-о, — протянула я удивленно, — так ты, получается, католик? — он просто кивнул, не совсем понимая мой вопрос. Интересно, что по этому поводу сказал бы мой отец-протестант? Я бы дорого заплатила, чтобы посмотреть на его лицо в тот момент, когда он узнает об этом. — Почему именно Йель и юридическая школа? — я прекрасно знала, что для того, чтобы поступить в один из лучших университетов страны требовалось бесчисленное количество исписанных мотивационных писем, серьезные личные достижения и отменные результаты тестов. К такому готовятся не за год. — Ты сам этого хотел, или пошел туда из-за престижа? — Я всегда любил копаться в чем-то запутанном, разбираться, что стоит за каждым словом, и много спорить. Возможно, врождённое любопытство и внимание к мелочам помогают мне не теряться во всем этом. Я выбрал Йель поскольку хочу обучаться с лучшими и у лучших. — Он откинулся на спинку кресла, и шумно выдохнул. — Нам пришлось продать дедушкин Ford Hot Rod тридцать второго года, чтобы оплатить моё обучение. Так что теперь я часами зависаю в библиотеке, ведь мои успехи будут лучшей благодарностью родителям. Ну, а потом практика, суды, и в целом — беспокойная жизнь обладателя адвокатской лицензии. — Уже и план действий составил, — я улыбнулась, — но к чему подобная спешка? Цветочек вознамерился прожить всю жизнь за один час? — я вновь использовала это глупое прозвище, которое ему вполне подходило. Такой же притягательный и распыляющий юное очарование. И, подозреваю, что у этого цветка острые шипы, в которые запросто можно угодить. — Меня приучили всегда ставить самую высокую планку — так на выходе хотя бы получишь половину желаемого. — Я задумчиво хмыкнула, размышляя, что в свои подростковые годы разительно отличалась от него. Я часто чувствовала неуверенность в своих силах, иногда это переходило в вопиющую самоуверенность. Я не знала полумер и разумных ограничений: мне надо было всё и прямо сейчас. Как же это совсем не похоже на его неспешное, но верное продвижение к цели! Никаких лишних порывов и хаотичных движений, только расчётливая собранность и продуманность. Я же в его возрасте казалась себе ни на что не способной, неинтересной, не заслуживающей внимания. Бывало, что я попадала во власть противоположных чувств, тогда я считала, что могу свернуть горы и мне многое по силам. Но даже малейшие неудачи повергали меня в апатию и заставляли думать о своей ничтожности. — Знаешь, мне кажется, что никаких достижений не будет достаточно для меня. Я всё равно буду ожидать от себя большего. — А как же личная жизнь? — я не могла не спросить. Ведь такими темпами парень за карьерными устремлениями рискует упустить лучших красоток. Неважно, что вокруг состоятельных и перспективных мужчин всегда увивается достаточно женщин, падких на выгоду. Но будет хоть одна из них достойной спутницей? — Мне нравишься ты, — он зарделся румянцем, но в следующий миг стал серьезным, — и я боюсь, что ты снова… исчезнешь. — Снова? — я проигнорировала первую часть, хотя мое глупое сердце наверняка пропустило один удар. Он чуть замялся в нерешительности, и объяснил: — Тебя было довольно-таки трудно выловить на сегодняшнем вечере, ты постоянно ускользала от меня, словно это было нарочно. — Мне показалось, или он действительно произнёс это обиженным тоном? Невольно я почувствовала себя немного виноватой. — Может быть. — И я опять не смогла отказать себе в выпавшей возможности подразниться, а его надутый вид лишь подтвердил, что моя шалость удалась. Такой забавный. — Теперь твоя очередь, расскажи мне что-то. О семье, матери, например, — он пробормотал это с довольно растерянным видом, очевидно, даже не подозревая, как всё внутри меня пугливо сжалось. — Хотя, нет, со Стивеном я уже обсуждал это, вот что насчет… — Интересно, когда мой проворный братишка успел почесать языком? — и как много он рассказал? Вообще, почему обычно нелюдимый Стивен решился поделиться чем-то подобным с почти что незнакомым человеком? У меня было слишком много вопросов. — Мы познакомились вчера, когда я повсюду разыскивал тебя. Мы немного поговорили. — Я чувствовала, что ответ был уклончивым, но настаивать не стала. — Так поведай мне хоть что-то, — а вот ему упорства было не занимать. Что ж, если он хочет разобраться из какой я семьи — он получит это. Возможно, научится быть куда тактичнее. — Я расскажу тебе о моей семье, — если минутой ранее я колебалась в правильности своего решения, то сейчас осознала, что отступать уже поздно. — Моя мать не была в восторге от замужества с отцом. Нет, её никто не принуждал, но она из тех людей, которые предпочли бы тихое и умиротворенное счастье тому шумному размаху и публичности, которые всегда витали над отцом. Моё рождение не принесло ей ожидаемого облегчения, да и я была… — я неловко замялась, подыскивая нужные слова, — слишком балованной и дикой. — Охотно в это верю, — он рассмеялся, и в царившем полумраке мне померещилось, что даже несмотря на сдержанность, улыбка коснулась и его глаз, образуя весёлые морщинки. Таким он казался безумно очаровательным, в чём мне не хотелось признаваться даже самой себе. Кажется, пора прекращать рецензировать литературные потуги (любовные романы про ковбоев Дикого Запада, с ума сойти!) моей лучшей подруги Мэгги, пока мой мозг не превратился в желе. — Стивен, напротив, стал маминым утешением. Даже в то краткое мгновение после аварии, она успела попрощаться только с ним. Тот вечер… Пожалуй, из-за него я боюсь наступления ночи. Даже представить себе не могла, что здесь так мучительно. Это длится уже который год. Молчаливые призраки преследуют меня. И я не знаю, как от них избавиться. Как будто это мое наказание. Неужели это будет длиться вечность? — Да, Стивен упоминал аварию. — Я едва не вздрогнула от столь резкого вторжения в мои мысли. Мой милый мальчик, кажется, хоть и был по-настоящему смущён, но упорно продолжал биться в закрытую дверь, в надежде приоткрыть её хоть на дюйм. — Не стоит обсуждать это, если тебе неприятно, — он запоздало попытался сдать назад, стремительно краснея. Но я уже перешла Рубикон. — Мы возвращались из Метрополитен оперы, — что ж, если он хочет знать, то почему бы и нет? — Не помню, что мы слушали, кажется, я уснула в самом начале, — я нервно усмехнулась, пытаясь собраться с мыслями, чтобы призывать свой худший кошмар. — Маме опять что-то не понравилось, она была в расстроенных чувствах, много курила и пресекала все попытки папы успокоить её. Не знаю, как он позволил ей сесть за руль, да и ещё ехать на непривычно высокой скорости. — Я вперила свой взгляд в мутное предрассветное небо, старательно избегая зрительного контакта. — Она не справилась с управлением, и нашу машину занесло. Меня отвлекает мамин голос, в котором слышится крик, чего ещё никогда не было. Я не успеваю испугаться, как всё меркнет перед глазами от сильнейшего удара. Нарастающее шипение заглушает стуки моего сердца, низким гулом отдающиеся в ушах. Более я ничего не слышу: все остальные звуки отходят на второй план. Но я всё равно пытаюсь что-то прокричать, отчаянно шевеля губами. Наверное, я зову их… Папочка? Мама? Стиви? Я дергаюсь влево в попытке заглянуть на переднее сидение, игнорируя боль от впившихся в кожу ремней безопасности. Я вижу силуэт мамы: её тело вывернуто в неловкой и неестественной позе, она прижата к отцу. — Поздний вечер, оживленный Нью-Йорк… В нас тотчас врезались. Дверь автомобиля с её стороны буквально вмята внутрь салона. Мама… Мамочка? Наверное, моё горло уже саднит от бесчисленных криков, только я этого не ощущаю. Она не отвечает, блуждая пустым взглядом по отцу, который трясёт её за плечи и что-то говорит. Он сам в ужасно нелепой позе, безо всякой возможности сдвинуться и выкарабкаться из машины, но несмотря на это, его заботит лишь мама. Какое-то мгновение я лежу и вижу перед собой только темноту, отчётливо ощущая плечом осколки выбитых стёкол. Лишь блики вывесок с улиц освещают салон, но этого достаточно, чтобы увидеть Стивена, хотя даже без этого я знаю, что он рядом и в порядке: его маленькие пальчики пугливо вцепились в мою руку. Он мелко дрожит, и я делаю попытки сжать его ладошку в ответ, но мои мышцы отказываются сокращаться. Тело немеет и кажется ватным, я могу лишь вертеть головой и вслушиваться в рваный стук сердца. Этот ужасный миг растянулся в целую бесконечность. — Несмотря на то, что авария создала настоящий затор и вокруг было полно людей, нас не сразу вытащили из перевернутой машины. Словно сквозь толщу воды проступают чьи-то голоса. Вокруг нашей машины уже толпятся люди, они пытаются открыть дверь с маминой стороны, но все безрезультатно. Папа что-то кричит им, указывая властным движением руки. Затем он оборачивается назад, чтобы посмотреть, в порядке ли мы, и его глаза настолько безумны, что мне вновь хочется что-то закричать, но у меня нет сил. Где-то на периферии проступают звуки полицейской сирены. Мои волосы встают дыбом от пронзительного выдоха притаившегося Стивена, и я не могу отделаться от ощущения, что это дуновение несёт большую беду. Я слышу громкий лязг, щёлканье, как будто кто-то настраивает сценические прожекторы. Вдруг со всех сторон ударяет свет, настолько яркий, что мои глаза невольно слезятся. Не знаю от чего: от режущей боли, или от того, что я успела увидеть, прежде чем закрыла глаза. Зияющие чёрным провалом окна. Окончательно и бесповоротно покорёженный металл. Темные пятна на светлой обшивке сидений. — Это было так давно, но ощущения по-прежнему слишком яркие. — Я чувствовала, будто падаю в холодную воду, погружаюсь все глубже в темноту, которая поглощает меня целиком. Я открываю рот, чтобы вдохнуть. Паника с удвоенной силой моментально наполняет мои легкие. Давление в груди непереносимо, кажется, она сейчас взорвется. — Мне было нечем дышать… Нечем дышать. Кажется, я начала позорно реветь, но в следующее мгновение, его сильные руки утянули к себе на колени и ловко обвили меня, словно спасательный круг. И я за него отчаянно цеплялась. У отца получилось привести её в сознание. Но ведь так было всегда. Папа каждый раз бежит за мамой, хватает за руки, а она убегает, чтобы потом всё-таки позволить себя поймать. Она хлопала дверьми, громко плакала, выбегала на улицу с сигаретой во рту и без зимней одежды. Но теперь, это отличается от тех сцен нашей семейной жизни, что тщательно скрывались от меня гувернантками. Сейчас в этом есть что-то непоправимое. Я вижу, что отец тоже это понимает, но он продолжает упорно ей что-то говорить, теперь уже совершенно не обращая внимания на окружающих. Мама с трудом хватает ртом воздух, и вяло шарит рукой по заднему ряду сидений, где мы со Стивеном. Она крепко хватается за руку мальчика, вцепившуюся в мои пальцы, и тянет на себя с немалой силой, невесть откуда взявшейся в её ослабленном теле. Я вынуждена отпустить руку брата. — Наверное, я до сих пор не понимаю, что случилось тогда на самом деле. Но я все помню. Это было словно вчера: мама конвульсивно сжимает руку Стивена, а я в последний раз вижу её живой до того, как она теряет сознание. Последний раз до похорон и всего последующего кошмара, — я продолжала позорно всхлипывать, орошая его рубашку потоком слез. Но умирая, она ищет поддержки не у мужа, не у дочери, а у Стивена. Стивена Кроссмана, потому что он — её сын, потому что для неё всегда существовали только она и мой младший братик. Он едва слышно шептал мне что-то утешительное, но слова терялись в моих судорожных всхлипах. Мне было стыдно. Так стыдно, что я позволила себе такие бурные эмоции. Я не привыкла обнажать свою душу. С другой стороны, это душит меня уже столько лет, и может, оно исчезнет, если я вытащу его на свет божий? — Прости, я… не должен был, Стивен вскользь упоминал об этом, а я, дурак, полез, — я едва слышала его, полностью погруженная в свои мысли. — Ой, заткнись, — прогнусавила я в нос плачущим голосом. Осознавая всю нелепость развернувшейся сцены, я не могла удержаться от смеха. Он же притих, и какое-то время просто баюкал меня в объятиях, словно ребенка. — Скажи, а тебе и вправду было скучно на вечеринке Кеннета, раз ты решилась на такую авантюру? — изрёк он после долгого молчания, когда я почти успокоилась. Я удивленно уставилась на него. Где-то во мне теплилась надежда, что к обсуждению той ночи мы более не вернёмся. Главным образом потому, что обсуждать там было нечего. Мне нравились шумные вечеринки, которые были глотком свежего воздуха — не в пору всяким чопорными и до тошноты скучным отцовским мероприятиям. Я знакомилась везде. Общение с совершенно разными людьми было иной раз куда познавательнее, чем чтение книг. Ничего примечательного на тусовке Кеннета не произошло, да и в ту жаркую ночь, тоже. Мы должны были спокойно попрощаться и пойти каждый своей дорогой. В то утро за завтраком я не особо анализировала его поведение, списав все странности на похмелье и обычную юношескую неловкость. Его симпатичное личико покрутилось бы ещё немного в моей голове, и бесследно пропало бы. Окей, возможно, ещё я позволила бы себе чуть-чуть пофантазировать о той ночи. Клянусь, на этом всё. Но в дело вмешался Кеннет, секретно поведавший о душевных муках своего друга. Помниться, мы засиделись за разговорами до позднего вечера, и когда я потеряла бдительность, этот чертёнок убедил внести в список приглашенных ещё одно имя. Было невозможно устоять перед очаровательной улыбкой и просительным взглядом. Редко какой мужчина мог меня увлечь надолго. А об этом Цветочке я вспоминала за прошедшие две недели гораздо чаще, чем следовало, даже обмолвилась о нём Стивену. — Конечно, у меня экстремальные будни: нужно успеть насладиться жизнью, пока папочка не успел продать меня в гарем шейха за три барреля нефти и ящик сигар, — я пожала плечами и притворно вздохнула. — Кстати, об этом… — он нахмурил брови в замешательстве, очевидно, собираясь разродиться по этому поводу целой тирадой. — Это шутка, всё не настолько плохо, — поспешно обозначила я, но не смогла удержаться, и добавила, глупо хихикнув: — Но гарем придется распустить, я не умею делиться. — Он лишь покачал головой со спокойным непроницаемым взглядом, прежде чем шутливо наградил меня едва ощутимым тычком. — Я и не знал, что ты такая требовательная! — наверное, он закатил глаза или что-то в этом духе. Насладиться его реакцией мне не удалось. Зато, путём нехитрых манипуляций вроде ёрзаний с нелепо вытянутой шеей, я смогла встретиться с ним взглядом и заговорщицки подмигнуть. — Спросил бы, я бы тебе раньше сказала. — Почему отец оказывает на тебя такое давление? — он запнулся, однако продолжил: — Я имею в виду замужество. — О, это ещё не давление. Мне просто предлагают связать себя узами брака ради устранения конкуренции, на чём отец может убедительно настаивать, но последнее слово за мной, — пробормотала я, машинально вырисовывая подушечками пальцев непонятные узоры на его руке. — А вот у Стивена выбора нет — ему прямая дорога в семейный бизнес. — Тогда в библиотеке твой отец был совершенно другого мнения, — осторожно возразил парень, слегка смещаясь в кресле, подлокотник которого под весом наших тел, скорее всего, неприятно впивался ему в бок. Чёрт, а мальчик многое успел услышать! — Мой брат конкретно кое в чём напортачил, — например, связался с младшим сыном греческого медиамагната с сомнительной репутацией. До сих пор не могу забыть, в какой ярости был папа, когда узнал насколько близкими друзьями они были. Думаю, мне бы подобное сошло с рук — отец всегда был куда более снисходительным к моим глупостям. — Как только отец остынет, он крепко возьмется за Стивена. Я много думала о нём. И пришла к выводу, что неважно, насколько натянутыми были наши отношения прежде. Для меня он всегда останется славным младшим братцем. Пускай, после смерти матери от нашей семьи осталась лишь вывеска, респектабельный образ, но я знаю, что мы есть друг у друга. Да, где-то во мне похоронены воспоминания о том, как Стивен купался в материнской любви, и как мне было больно от этого. Теперь это не имеет значения. Возможно, только зависть позволяла мне тогда трезво оценивать природу этих отношений и уяснить одно: глубоко в душе мой брат не понимал той особой ласки, которую дарила ему мать, то, как она посвятила ему свою жизнь. Иногда мне становится страшно, что я тоже вот так вот отдам всю себя без остатка какому-то мужчине, не получив при этом ответных чувств. Наверное, поэтому я и сторонилась серьезных отношений, сохраняя безопасную дистанцию. Только вот я и не заметила, как друг Кеннета подобрался столь близко, несмотря на мою категоричность. Но он настаивал — я сдавалась, как будто нас тянула друг к другу какая-то сила. Наваждение, не иначе. Тогда, в библиотеке тетушки Полли, я не просто согласилась убежать — я приняла решение не сопротивляться самой себе. В этом парне я увидела нечто, что так старательно отец пытался привить Стивену: медленно, но верно переть напролом, достигать желаемого. У парня был инстинкт игрока, присущий лишь первоклассным биржевым спекулянтам. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь… — мои щеки наверняка были пунцового цвета. — Тебя еее… не смущает разница в возрасте? — я затаилась, с тревогой ожидая ответа. Меньше всего мне хотелось услышать нечто неоднозначное или преувеличенно пылкое. — А что здесь преступного? — он пожал плечами, вновь увлекая в свои крепкие объятия и зарываясь носом в мои волосы. — Или ты ничего не чувствуешь ко мне? Знаешь, если я испытываю к человеку какие-то чувства, то всерьёз рассчитываю на ответную реакцию — не важно, какую. Я за честность в этом вопросе. — Я прекрасно понимала его сомнения, но поспешила охладить его пыл, игриво шлепнув по плечу: — Глупый, я без ума от тебя. Но, наверное, я никогда не могу сделать настоящее признание. «Я тебя люблю». Эти слова мне было труднее всего сказать, они были словно ключом от той двери, которая отделяла меня от других людей, и этому ключу было суждено вечно застревать в замочной скважине. Многим людям не составляло большого труда произнести эти несчастные три слова: дверца, соединяющая их внутренний мир с миром внешним, всегда была нараспашку, и житейские порывы ветра гоняли туда и обратно, не встречая ни малейших преград. Их бурные увлечения оказывались столь быстротечными, а небрежно брошенные слова, пусть и сказанные в определенный момент с трепетом, ничего не значили. Мне же это навсегда было заказано, ибо я знала насколько высока цена этих слов. Складывалось впечатление, что я стала обладателем ключа, изъеденного ржавчиной. Пусть во многом судьба ярко улыбалась мне, но я всегда знала, что у этой улыбки дрожащая и мрачная тень. Поэтому, я никогда не рассчитывала на других: довериться кому-то было чуждо для меня. Возможно, такой вклад в мой характер внес отец, утверждающий, что я слишком хороша для любого мужчины. Цену себе можешь повысить только ты сама, и чем больше в себя вложишь, тем большей будет отдача, говорил он. Папа видел, какие напряженные у нас отношения с матерью и как я это тяжело переносила, поэтому он учил меня быть стойкой, иметь крепкую хватку и не гнушаться грязных приёмов. Сказать эти слова, означало довериться, чего я страшилась. — Знаешь, почему мне нравится бодрствовать ранним утром? — его спокойный низкий голос заставлял дрожать в неподдельном волнении, унося прочь от несвоевременного самоанализа. — За то, что они переполнены искренним томлением, воспоминаниями и тревогами. В этом можно теряться вновь и вновь. Тебя ничто не отвлекает, и ты спокойно можешь вообразить и прочувствовать прожитый день. — В его глазах, мерцающих в предрассветных сумерках, было что-то совершенно неуловимое. — Жаль, я не из числа ранних пташек, да и рассветы мне доводилось встречать далеко не после сна. Но признаю, что это время едва ли не единственная возможность вздохнуть свободно. Вот такое я хочу вспоминать лет так через тридцать, когда, в принципе, можно уже будет сказать, что я в самом расцвете сил. — На самом деле, я никогда не думала о своем столь далеком будущем. Наверное, я подсознательно запрещала себе это делать: во мне жила уверенность, что ничего хорошего меня там не ждёт. Хотя, мне не давала покоя мысль, каким будет этот юноша, допустим… через пятнадцать лет? Ох, я бы на это посмотрела. И пощупала. — Не сомневаюсь, что ты закатишь вечеринку по случаю юбилея. — Он, что, сейчас смеялся надо мной? Судя потому, как подрагивали уголки его губ, мои догадки были верны. Вот негодник! — С дурацкими песнями и плясками, — мечтательно протянула я, — вот что-то, а у танцев вообще нет возраста. — Надо это отрепетировать, — его едва уловимый шепот прошелся ознобом по моему затылку. И мы танцевали в тишине, окутанные тёплой майской ночью и лёгким дуновением ветерка, пропитанного ароматами дивных ночных цветов.