Страшные сказки на ночь

Я не боюсь кладбищ. Это единственное место, где призраки не преследуют меня.

Я обнаружил это через пару недель после того, как заполучил проклятие. Уже не помню, почему, пытаясь скрыться от очередной толпы полупрозрачных трупов, я отправился именно на кладбище. Учитывая мое состояние после двух недель без сна, двух недель постоянного преследования и стресса, удивительно, что я еще хоть что-то помню о тех временах. Пускай это будет интуиция. Кто сказал, что призраки выглядят так же, как живые люди? Почему в фильмах их лишь делают немного прозрачными и голубоватыми? Я хочу сказать, неужели не нашлось хоть одного человека, пережившего то же, что и я? Или, может, имеющего врожденную способность видеть призраков? Бр-р-р-р, вот такого уж точно никому не пожелаешь. Нашли бы этого несчастного, наняли бы статистом. Человек бы хоть отвлекся. На самом деле, призраки похожи на то, как выглядит их тело в данный момент. Я помню первого призрака, увиденного мной. Это был мальчишка лет восьми, цыган. Он рассказывал мне потом, что стал жертвой войны двух семей. Это был обряд кровной мести. Парня выкрали из дома, сильно избили, вывезли в лес. Ребенок хорошо помнит, как его ноги привязывали к двум наклоненным деревцам, как родной дядя перерубил веревку. Он говорил, что помнит и вид уезжающих машин, но я предпочитаю думать, что это он уже выдумал... Этот мальчишка и сегодня преследует меня. Удивительно, как быстро он умудряется ползать, имея в своем распоряжении только руки. К тому же, он умер сравнительно недавно - я хорошо различаю его черты, даже грязь под ногтями. То, что прозрачность зависит от времени смерти, я понял достаточно быстро - почти одновременно с навыком не орать и не размахивать руками на публике, как только услышу новый голос или увижу разлагающийся труп на расстоянии вытянутой руки. Последнее, к слову, быстро привили в больнице. О, как я надеялся, что их уколы и прочие малоприятные процедуры помогут! Но нет, мне было страшно, мне было больно, но мертвые не покидали меня ни на минуту. Я не знаю, почему они боятся кладбищ. Я задавал им этот вопрос, но они все отвечают по-разному. Кто-то говорит, что они не могут зайти под кресты. Другие отвечают, что просто боятся. Третьи - что на кладбище живут свои сущности, которые не пускают мертвых в свою обитель. Не знаю, чего могут бояться умершие. И не хочу об этом думать. Кладбище - единственное место, где я могу побыть один, насладиться тишиной и даже поспать часок-другой, пока меня не обнаружит сторож. Вопреки народному мнению, призраки не пытаются никого убить. Оказывается, после смерти люди остаются людьми. Есть среди призраков эмоциональные, обидчивые, есть злые, но в целом - те же люди. Насколько я понимаю, друг друга они не видят - зато хорошо видят нас, живущих. У каждого умершего есть тот, кому он не успел что-то сказал, кого недоласкал, к кому так и не пришел в час свидания, размазанный по асфальту мерсом без номеров под управлением пьяного мажорчика... И мы, живущие, не видим мертвых - по крайней мере, я не нашел ни одного человека, кто действительно видел моих новых постоянных спутников. Единственное, чего хотят призраки - общения. Это те же люди, такие же, как и мы с Вами, оставшиеся в полной изоляции. День и ночь они готовы преследовать того, кто их видит, или хотя бы слышит, если тело давно истлело, и рассказывать ему свои истории - все сразу, одновременно, каждый в отдельности от остальных. Недавно преставившиеся перестали меня пугать достаточно быстро. В основном это были старички, принявшие свою тихую смерть из-за износа какого-либо органа. Они рассказывают мне про войну, про советский быт... Есть, конечно, и то, к чему нельзя привыкнуть - это люди, умершие не своей смертью. Цыганенок, парень, который спешил на свидание, разорванная тигром девушка, которая просто пришла на представление в цирк... Они все приходили ко мне, и я видел куски мяса и капающую кровь с того места, где раньше была рука и часть грудной клетки; я видел торчащие в разные стороны ребра, будто крылья странного ангела, видел строителя, упавшего в забетонированный фундамент - его даже не стали доставать, и где-то сейчас стоит дом на трупе моего знакомого. Я видел их всех. Один парень, покончивший с собой выстрелом из табельного оружия в висок, день за днем приходил ко мне во все более жалком виде - его тело было завещано мединституту. Одну женщину больше недели ели ее кошки, оставшиеся после сердечного приступа хозяйки без еды. С одним юношей (у него было прекрасное чувство юмора!) я общался целых три дня, а потом он загорелся и исчез, оставив лишь кучку пепла. Исчезло тело, но остался голос, звучащий из пустоты. Правда, юмора в голосе поубавилось - позже он признался мне, что в какой-то момент чувствовал все, что с ним происходило, очнувшись от летаргического сна в горящем ящике. К счастью, отмечал он, это длилось недолго - жар в кремационной печи не заставляет мучаться дольше нескольких минут. Иное дело - печи нацистских лагерей, о которых мне рассказывали две близняшки-евреечки. От них тоже остался лишь голос - вернее два голоса. Хотя сами они говорили, что так даже лучше. Их тела после изнасилования надзирателями, пыток и издевательств, голода и изнуряющей работы выглядели "непривлекательно", как они сами выразились. Две пятнадцатилетние девчонки, у одной был возлюбленный мальчик из параллельного класса, другая влюбилась в солдатика уже в партизанском отряде... Они обе, и каждая в отдельности, напоминали мне Люську. Кажется, я даже представлял их похожими на нее. Худощавые, со вздернутым носиком и рыжевато-русыми кудрями... Ради Люськи я еще и держался. Врачи говорили, что ей еще можно помочь - просто нужно отыскать метод. Они искали, я их не виню. Но паралич не сдавался, пробираясь все выше по телу моей любимой младшей сестренки. В день, когда у нее полностью отнялись ноги, я и заполучил это проклятие. Забрав сестру из больницы (стационар не помогал, а дома ей все же было спокойнее), я вышел на балкон покурить. Сестра спала за моей спиной, на ресницах ее поблескивали слезинки. Я и сам нет-нет, да и смахивал слезы со своих глаз. Такая хрупкая, такая невинная... За что ей это досталось? А потом я увидел его. Он сидел под моим балконом, прижавшись к стене дома и будто пытаясь согреться от холодного кирпича. Детская курточка не прикрывала синюшного грязного тела, а кроме нее на несчастном были лишь рваная футболка в пятнах (тоже, судя по всему, детская. Или женская) и штаны огромного размера, перевязанные на щиколотках и поясе какими-то веревочками. Периодически бродяга кашлял, и тогда на грязноватой белой тряпице, зажатой у руке, расплывалось новое красное пятно. Не знаю, чем я руководствовался. Наверное, я был не в себе. Я был зол за сестру, не знал, как жить дальше, что мне делать... Я схватил трехлитровую банку с помидорами и кинул ее прямо в бомжа. Кажется, я даже закричал ему что-то... Не помню. Банка глухо ударилась о залысину на затылке и, упав на землю, раскололась. Бомж как-то нелепо сполз по стене дома. Не сразу я понял, что по цементной дорожке разлилось как-то слишком много рассола. Осознав все, я попятился от окна, а, оглянувшись, увидел этого бомжа стоящим возле спящей сестры. Он молчал и смотрел на меня с укоризной, а по его волосам стекала мутноватая жидкость, падая на ковер и не оставляя на нем следов. Забегая вперед, он так и не сказал мне ни слова, хотя преследует меня повсюду. За бомжом пришли и другие. Не знаю, как они понимают, что я их вижу - но, кажется, с каждым днем их становится все больше и больше. Кладбище стало моей отдушиной. Когда я это понял, я сперва вообще не хотел выходить отсюда - но дома меня ждала Люська. Я и так не раз подводил ее своими обмороками, невольно пропуская перевязки и кормление. Еще и мой отпуск в психиатрической лечебнице, когда я обрек свою сестру на три недели в хосписе... Одному Богу известно, как тяжело мне было забрать ее обратно - но, лишь ра взглянув на нее, я понял, что все было не напрасно. Они остригли ее потрясающие косы, одели в какую-то рванину, кажется, и не кормили вовсе, так она исхудала... С тех пор я живу ради Люськи - постоянно ищу работу, чтоб покупать ей пирожные и красивые платья, чтоб катать на аттракционах (пока она могла покидать дом), чтоб покупать гаджеты, хоть немного отвлекающие ее от реальности, чтоб нанимать только лучших сиделок... Я прихожу на кладбище, только когда сестра спит. Сегодня я пришел сюда, чтоб закончить эту историю. Я пробовал сделать это в другом месте, но призраки не позволяют мне покончить с собой - ведь все это время я служил медиумом, передавая вести с того света родным и близким моих невольных знакомцев. Я писал письма, оставлял послания на асфальте, приходил на суды как троюродный дядя двоюродного деверя... Я разрушал браки, я вершил правосудие, лишь исполняя просьбы невиновных жертв. В конечном счете, я был их слушателем. Единственным слушателем, хоть и не по своей воле. Я изучил, что меня ждет. Я не боюсь. Сегодня, возвращаясь из магазина, я увидел свою сестру.