Страшные сказки на ночь

На девушку нападает злобный призрак. Но в психбольнице врачи никогда не верят пациентам.

Прошло... Не знаю, сколько. В моей палате нет окон, часов и календаря. Здесь вообще ничего нет. Они считают, что так обеспечивают мою безопасность - вкупе с привязыванием к кровати, конечно. Они не верят, что я не сама себя раню. И что ремни и цепи одинаково бессмысленны. Каждое утро ко мне приходит мой живой сын, Кирилл. Его приводит социальный работник - считается, что так будет лучше для него. По крайней мере, так говорят врачи. Я-то знаю, что его визитами они пытаются помочь в первую очередь мне. Его приводят ровно в десять - это я знаю. В восемь ко мне приходят санитары, чтобы отвести меня в душ и привести в порядок. Затем завтрак, и, наконец, дверь открывается моим любимым живым сыном. Он, как всегда, приходит с простеньким букетом. Он будет читать мне, рассказывать, как дела в интернате, спрашивать, когда меня вылечат, чтобы мы могли гулять не только по больничным тропинкам. Он будет робко трогать браслеты на обеих моих руках, способные, в случае опасности для сына, быстро "вывести меня из игры". Несмотря на то, что Алёша не приходит днем, браслеты - необходимость. Здешние медработники никогда не верят своим пациентам. Сына уводят - значит, двенадцать. У меня есть час, чтобы погулять по аллеям в одиночестве. Это врачи так говорят. Я знаю, что за мной всегда следят глаза того, в чьих руках пульт от моих браслетов. Но я не побегу, не сделаю ничего особенного. Этот час я использую для того, чтобы подремать на лавочке. Сперва, конечно, весь этот час я проводила в слезах и мольбах - но теперь я четко выучила расписание, и даже, кажется, стала к нему привыкать. Обед в час, затем - еще два часа сна, в три начинаются процедуры. Тут никогда не знаешь чего ожидать, но я уже давно перестала бояться. Ни один аппарат, ни одна микстура не способны сделать мне слишком больно. Перед ужином - время игр. Это так называется, потому что некоторым пациентам нравится раскладывать пасьянс, или кидать кубики, или переставлять кости. Я бы с удовольствием поиграла на фортепиано, но, в отличие от американских фильмов, у нас в отделении его нет. Мне предлагали ксилофон - отказалась, конечно. Та еще альтернатива. Иногда медсестры разрешают мне послушать радио возле дверей сестринской, иногда врач "забудет" в моей палате плеер с новыми аудиозаписями. Спасибо им. Ужин. Сколько ни тяни время за едой, но неизбежное все ближе. Персонал тоже знает это - среди врачей и санитаров меня зовут "Заколдованной принцессой". Днем одна, после заката иная. Меня ведут в мою палату, приковывают к кровати, снимают браслеты. Дверь закрывается, тушат свет. Начинаю считать секунды. И вот дверь неспешно открывается. Алёша, как я его и просила, больше не навещает моего сына. Он приходит ко мне. Мы заключили соглашение - день принадлежит нам с Кириллом, пока тот желает меня видеть. Ночью я безраздельно принадлежу второму сыну. В отличие от тихого, спокойного и рассудительного Кирилла, он неуравновешен и очень агрессивен. без прикрас могу сказать, что Алёша - злой. Он обвиняет во всем меня - что сделала выбор не в его пользу, - и брата - что живет той жизнью, которой мог жить сам Алёша. Слово "бессердечный" как нельзя лучше описывает его характер - как, впрочем, и физическое состояние, о чем сам Алёша не устает мне напоминать. Каждый вечер, не спеша войдя в комнату, он начинает свой ритуал. Сперва он приходит весь в слезах и жалобно ноет: "За что ты убила меня, мамочка? Я же так любил тебя, мамочка! Я хотел быть твоим любимым сыночком! Почему ты предпочла брата?". От этого я уже готова покончить с собой, но это только начало моей персональной пытки. Долго, долго будет продолжаться стон, от которого я сама начинаю скулить и подвывать. Приходят доктора, колят мне успокоительное, но сна мне сегодня не видать. Доктора уйдут, проверив фиксаторы, а Алёша все будет стенать, распаляясь понемногу. "Почему ты забыла меня, мамочка? Почему никому не рассказала обо мне?" Я не забыла, сынок. Я никогда тебя не забывала. Я не рассказывала о тебе никому лишь по одной причине - некому было рассказывать. Отец ушел к другой, едва узнав про беременность, и живет с ней счастливо, уж поверь. Родители мои, малыш мой, и так возненавидели меня, принесшую в подоле - "а еще дочь академика!". Они обвиняли меня в болезнях Кирюши, и разве могла я признаться им, что сыновей у меня родилось двое? Разве могла я сама себе в душе признаться, что я же обрекла тебя на смерть? Нет, не тогда, на операционном столе - тогда все было предрешено уже, врачи спасали того из вас, кто выглядел более жизнеспособным. Я не врач, я не знаю, как они сделали выбор. Нет, сыночек, я убила тебя, наглотавшись таблеток и перерезав вены, не желая больше носить бремя одинокого материнства. Еще и живота не было видно, и я в тот момент думала только о себе, не мысля даже, что действия мои коснутся и моих сыновей. О, как бы я хотела, чтоб вы с братом росли вместе, пускай все такие же болезненные и капризные, пускай вы бы дрались постоянно, пускай все на свете! Прости меня, сыночек, прости наконец! Я говорю тебе все это, и я знаю, что за мной наблюдают врачи, но я вижу только твое лицо в темноте - то, которое не видят остальные. Ты так похож на Кирилла - так прояви же его доброту, прости меня, позволь жить одновременно с тобой и с твоим братом, позволь стать хорошей матерью и ему, и тебе. Мне безразлично, кто и что будет думать, прошу только - прости меня, сын! Но ты не собираешься прощать. Это видно по дьявольщине в блеске глаз, по ухмылке, в которой внезапно расплывается твое лицо, когда вмиг пропадают слезы. Ты достиг того моего состояния, которого так желал. Можно начинать. Ты проявляешь недюжинную фантазию, пытая меня, сыночек. Тебе не нужна моя смерть - ты почему-то счастлив наблюдать, как я мучаюсь. Удивительно, что даже повторяясь, ты постоянно изобретаешь новые способы меня истязать. Утром врачи с удивлением обнаружат на моем теле новую порцию синяков и ран, может, даже несколько переломов или трещин. Наконец, финал - ты запускаешь руки в мою грудную клетку и, словно хирург, вскрываешь ее. Ты не даешь мне терять сознания, заставляя прочувствовать каждую секунду, будто смакуя мою боль. Я знаю, что никто не видит происходящего - и воображаю, как стены больницы сотрясаются от моих криков, как вскакивают с постелей больные, как гневаются врачи. Кажется, они влили в меня весь запас седативных и наркотических веществ - глупцы, поберегли бы это для тех, кому можно помочь. Ты же не спешишь - запуская руки поглубже, тщательно исследуешь мои внутренности. Наконец, твоя цель - сердце. Ты вытягиваешь его наружу, и я вижу, как за ним тянутся сосуды, как капает кровь с твоих пальцев. Ты улыбаешься. По одному ты разрываешь артерии и вены, и я чувствую, помимо ужасающей боли, накатывающий холод. С улыбкой ты произносишь: "Ну, вот и все. Мы спасли твоего братика" и, развернувшись, уходишь, не открывая двери. Дорожка капель крови начинает пропадать от двери вместе с тем, как я холодею. В глазах темнеет. Я лечу куда-то вниз, словно меня бросили в гигантский мусоропровод. С ударом спиной, выбивающим последние крупицы жизни, полностью потеряю сознание. И дверь распахнут санитары. И все повторяется вновь.