Страшные сказки на ночь

От воображаемого друга моего ребенка одни неприятности.

Впервые мой сын заговорил о воображаемом друге... В общем-то, именно о нем он впервые и заговорил. Как сейчас помню, я дала ему сок, а мой мальчик вполне четко сказал: "Еще". На мой вопрос, куда ему столько сока, сын помотал головой и ответил: "Ему". Тогда я не придала этому большого значения. Мой сын наконец-то заговорил - это было поводом для большой радости. За три прошедших года это были первые звуки помимо тихого плача, что мы услышали от него. Конечно, мы были счастливы. С того дня сын принялся ускоренно нагонять других детей. Он много разговаривал, он стал интересоваться происходящим вокруг, завел даже любимые игрушки. Он много бегал, и, конечно же, много падал. Мы с мужем очень волновались по этому поводу - но врачи заверили, что это обыденность для познающего мир ребенка. Тем более, что он почти не огорчался, даже если разбивал коленку. Через год врачи заговорили о чуде. С моего сына был снят столь нежеланный неврологический диагноз, он ничем не отличался от других детей, играющих на площадке, мне даже предложили отдать его в детский сад - частный, конечно, с небольшими группами и индивидуальным подходом, чтоб не переутомляли и даже, отчасти, потакали... Казалось бы, жизнь налаживалась. Но я стала замечать за сыном то, что совсем не могло обрадовать родителя. Да, он стал намного активнее. Спавший, как младенец, большую часть дня, теперь он перешел на "взрослый" режим - зато не мог заснуть до полуночи. Говорил, что его друг кричит и топает ногами, не хочет, чтобы сын спал. За едой Кирилл стал невнимательным, все чаще ронял тарелку на себя, несколько раз это оборачивалось ожогами - конечно, и здесь был виноват "друг". С прогулок сын возвращался все с новыми и новыми синяками - "друг толкнул". Разумеется, доктора, к которым я так привыкла обращаться за помощью, успокаивали меня, что это особенность детской психологии - сваливать вину на воображаемого друга, что так Кирилл снимает с себя ответственность за свои поступки, и что сейчас это нормально, но к школьному возрасту должно пройти... Само наличие воображаемого друга доктора тоже считали нормальным - ребенок жил в изоляции три года, и, само собой, детский разум нашел себе отдушину в воображаемом мальчике, ровеснике моего сына, с которым можно играть, общаться и прочее, прочее, прочее. Врачи просили не поддаваться панике, играть с сыном в воображаемого друга и ждать. Вот только ни они, ни я сама не могли объяснить синяки в виде маленьких ладошек, появляющиеся на теле Кирилла каждое утро. Он не мог сам избивать себя - порой синяки были в таких местах, куда бы он просто не дотянулся, не сломав руку. Время шло, и в семь лет Кирилл пошел в школу. И начались новые кошмары. Спокойный и дисциплинированный дома, в школе он устраивал кавардак - вскакивал посреди урока и с громким криком бегал по классу, бил одноклассников и даже оскорблял учителя. И вновь - во всем винил своего друга, Алёшу. Якобы, это он требовал, и не прекращал оглушительно кричать, "так, что голова взрывалась", пока Кирилл не исполнит его волю. После того, как на учительницу арифметики обрушился водопад отборнейшего мата, нам предложили обучение на дому или в специальной школе. На мои расспросы, откуда он знает такие слова, Кирилл отвечал лишь, что Алёша научил его. Конечно, в тот день я наказала сына - кажется, впервые. Я долго объясняла ему, что нельзя себя так вести, и вовсе недопустимо валить вину на несуществующего мальчика. Сын соглашался, что был неправ и повел себя плохо, но отказывался признать, что Алёши нет рядом с нами. Со слов сына, его друг всегда рядом и не покидает моего сына ни на минуту. Сын продолжил учиться дома. Учить его пришлось мне - приходивших педагогов сын начинал оскорблять или даже бить спустя несколько минут после начала занятия: "Алёше не нравятся чужие учителя". Психологи пожимали плечами: "А что вы хотите, с вашим-то диагнозом, пусть и закрытым... Вы должна понимать, неважно, что на бумаге, Ваш сын остается особенным, совсем не таким, как другие дети, к нему нельзя применять общие требования. Радуйтесь, что он взаимодействует с миром". Я радовалась, но мечтала, чтобы Алёша поскорее покинул нас. Переломный момент наступил в день восьмилетия Кирилла. На вечер мы запланировали первый в его жизни поход в кино, и сын подготовился - надел белоснежную рубашку, нацепил детскую бабочку, причесался... Меня задержал телефонный звонок, я вышла в коридор спустя несколько минут после сына. Кирилл сидел на полу спиной ко мне и плакал. Рукава рубашки были все в крови. Не помня себя от страха, я кинулась к сыну. Кирилл руками разрывал плоть нашей кошки и ел ее. Мой добрый, ласковый мальчик, который сам настоял, чтобы мы приютили бродячую драную кошку, сам выхаживал ее и так переживал, когда она заболела... Он плакал, мотал головой, но продолжал есть. Когда прошло оцепенение, я вырвала кошку из рук сына и потащила его в ванную. Он вырывался и продолжал плакать, однако среди всхлипов я разобрала, что это Алёша заставил его так поступить, угрожая остановить моему сыну сердце, и он недоволен, что его прервали. Затем мой сын ойкнул и повис у меня на руках. Скорая, мигалки. Инфаркт. Откачали, сын под аппаратами, наконец-то пришел в себя. Он говорит, что Алёша рядом. Я говорю, что Алёши не существует. Кирилл говорит, что Алёша недоволен моими словами, и у сына начинает течь кровь из носа. К моменту, когда врач вбежал в палату, кровь текла у сына из ушей и глаз. Меня попросили выйти. Сидя в коридоре, я умоляла Алёшу простить меня за то, что из двух близнецов с одним сердцем на двоих, я выбрала не его. Умоляла отпустить сына.