Страшные сказки на ночь

Дух замученного раба/крепостного/военнопленного начинает преследовать потомков своего мучителя.

Ганс появился в моей жизни недавно – впервые я увидела его на похоронах старшего брата. Ганс подошел ко мне, вежливо представился. Помню, я успела подумать, что на похоронах не совсем уместен маскарад – Ганс был одет в военную форму 40-ых. Позже, когда я ждала маршрутку на пустой остановке, возвращаясь с поминок, Ганс подошел ко мне так же неслышно и предупредил, что скоро пойдет дождь. С неба действительно начало капать, но эмоции от такого совпадения несколько меркли пред тем, что меня преследует неизвестный мужчина. Одни, на пустынной улице… Случиться может, что угодно, а чертов автобус, видимо, не ходит здесь так поздно. Не знаю, почему я тогда решила, что это логично, но я побежала. Я бежала, сама не зная, куда, мне неоткуда было ждать помощи, и вряд ли в этом районе можно было найти хоть одно круглосуточное заведение, откуда можно было бы вызвать полицию. Я просто бежала, что есть сил, и, кажется, Ганс отстал. Я уже начала думать, что веду себя крайне глупо – возможно, молодой человек не имел на уме ничего плохого, хотел утешить меня, как сестру усопшего, а, может, и познакомиться решил. Если бы не пугающая уединенность, я бы, может, и не прочь была бы познакомиться с ним… А потом я увидела Ганса. Он стоял рядом с фонарем, не заходя в его свет. Невесть каким образом он обогнал меня и, кажется, даже не запыхался. Он сделал ко мне шаг, и я упала в обморок. Я очнулась в карете скорой помощи – наверное, какой-то добрый человек вызвал врачей для меня. Ганс сидел здесь же. Я стала паниковать, пыталась привлечь внимание докторов к тому факту, что я не знаю этого человека, что он преследует меня, и мне необходима помощь… Язык плохо слушался, меня било дрожью, а Ганс качал головой, глядя на меня. Лишь потом до меня дошло, что молодого человека вижу только я. Врачи же, переглянувшись, закатали мне рукав, вкололи содержимое шприца, появившегося из жестяной коробочки, и я вновь погрузилась в темноту. Новое пробуждение случилось уже в палате. Психиатрической, судя по всему – тяжелая запертая дверь, каноническая пижама, одиночная палата, в конце-то концов. Хорошо еще, что не связали, не накачали тяжелыми наркотиками – после того бреда, что я несла в скорой. Бреда для них – я-то и в самом деле видела Ганса. Вот и сейчас он сидел в углу, скрестив по-турецки ноги и смотрел на меня. Интересно, он наблюдал, как меня переодевают? Будто прочитав мои мысли, Ганс покачал головой и чуть смущенно улыбнулся. Кажется, меня залило краской… Ганс кивнул. Черт… А, плевать. Мало ли кто видел меня голой. Есть кое-что более насущное. Ганс со вздохом встал на ноги и подошел ко мне, начав свой рассказ. Он говорил вполголоса, но мне казалось, что я полностью погружаюсь в его слова, растворяюсь в них, будто остальной мир перестает существовать… Ганса отправили на фронт на следующий день после его восемнадцатилетия. Ганса, не фронта, само собой. Отец-военный считал своим долгом привить сыну чувство патриотизма и желание бороться по воле фюрера. Вот только Ганс не был воином по натуре, он не желал крови и жестокости, не желал причинять боль и страдание. Ему претила война, и, если уж совсем честно, плевать было на волю фюрера. Но молодой человек очень любил своего отца. С первых дней в военных условиях Ганс зарекомендовал себя как потрясающего стратега. Прошло совсем немного времени, как его перевели в часть, которой предстояло прорваться и закрепиться среди русского расположения. Именно от этой части зависело продвижение германских войск. Ганс не был доволен, что помогает убивать людей, но он понимал, что потери будут в любом случае – с той или иной стороны. Он старался успокаивать себя тем, что сам никого не убил, не стрелял в человека, не заносил ножа – но все равно плохо спал по ночам. Миссия была закончена, и началась новая. Фронт должен был сдвигаться, и их часть вновь и вновь засылали на вражескую территорию. Однажды командование велело закрепиться в деревеньке со сложным русским названием. Там-то Ганс и познакомился с моим прапрадедом и его семьей. Именно в «нашем» доме был обоснован штаб. Ганс старался помочь тяжелому быту вынужденно-принимающей стороны – угощал малышню конфетками, помогал старшим по дому. Он изо всех сил старался быть полезным. Его однополченцы расселились по другим домам – и однажды Ганс стал свидетелем невиданной жестокости, неприемлемой для мягкосердечного солдата; мальчишка украл картофелину. Он забрал верхнюю, что лежала в ведре, не выбирая, и начал грызть ее, грязную, сырую… Один из тех, кто был в части с Гансом (история не сохранила его имени), выхватил пистолет и стал стрелять по мальчишке. Отличный стрелок, он намеренно целился так, чтобы не убить – по коленкам, локтям, ступням. Ребенок плакал, а солдата это только раззадоривало. Когда закончились патроны, он схватил кнут и принялся наносить тяжелые удары. Когда малыш перестал даже всхлипывать, его каратель утер пот со лба… и та же участь постигла мать, бросившуюся к сыну. Ганс, не в силах смотреть на это, сбежал в дом – но даже туда долетали крики. … Взрослым в поселении жилось немного проще – особенно тем домам, в которых жили молодые девушки. Немецкому солдату нравилось, когда девушка сама приходит к нему – и поэтому красоткам доставались большие пайки, которых хватало и на семью. Впроголодь, но жили. Малышам же было хуже всего. Им пришлось рано забыть забавы, но они не могли унять голода растущего организма. Они пытались воровать, но, не обученные жульничать, часто попадались. Многих из них постигало наказание. Некоторые после него выживали. К тому же, малышей не выпускали из деревни – взрослый человек и принесет больше, и не сбежит к партизанам, чтоб вернуться ночью с подмогой и перебить немчину, так как знает, что в таком случае станет с его семьей, и не допустит этого. Малыши же с легкостью убегут – пускай даже сгинут в лесу, но могут ведь и вывести… Я слушала сбивчивый рассказ Ганса и волосы становились на макушке дыбом. Поздней ночью Ганс вышел из своего убежища. Перед домом лежали двое – мать и сын. Выходит, никто за них больше не вступился, никто не осмелился. Да, может, и некому было. Женщина была мертва, а вот ребенок еще дышал – слабо, но боролся за жизнь. Выходить его в поселении не дадут, да и кто этим займется? Сам Ганс медицинской науке обучен не был, а из местных вряд ли кто решится… И Ганс решился на отчаянный поступок. Зная расположение караула, он с легким грузом своим покинул поселение и пустился в лес. Для его отряда не было секретом, что в том лесу видели партизанский отряд, да и на деревню они не однажды приходили. Вся надежда была на то, что партизанский лагерь все еще где-то рядом. Отойдя от деревни достаточно, Ганс аккуратно уложил ребенка на землю и принялся сооружать гамак из прихваченных мешков и бечевы. Затем, дав малышу попить воды и наскоро облив его раны водкой, Ганс велел ребенку кричать, кричать из последних сил, а сам забрался на дерево, и спрятался в кроне, сжимая в руках острый нож – если за ребенком не придут к рассвету, ему придется… Но люди пришли. Из темноты вышли двое мужчин с берданками. Они осторожно подошли к ребенку, что-то ему сказали – малыш замолчал. Мужчины осмотрели поляну, аккуратно вынули ребенка из импровизированного гамака и скрылись из виду. Ганс со своего укрытия видел, как две фигуры быстро удалялись. Пожелав малышу выжить, Ганс спустился и вернулся в деревню. Никто не заметил его отсуствия. С того дня Ганс по одному выводил ребятню из деревни, оставлял им угощений и медикаментов, что сам мог достать. Потом и ему самому стали оставлять передачки в гамаке, письма, написанные детской ручкой – да только не знал Ганс русского языка тогда. Надеялся, что благодарят. А однажды случилась беда – дочь хозяина дома, то бишь мою двоюродную прапрабабку, зверь подрал – не то медведь, не то волк. Пришла она в деревню в крови вся. Ринулся было Ганс до гамака ее свести, да днем туда никто не сунется, и в открытую могут проследить немцы – и конец партизанскому отряду, перебьют всех, никого не оставят. Схватил Ганс девушку на руки и побежал в деревню. Хоть и недалеко было совсем, да девушка дух испустить успела, принес уже мертвую. И такая злость на брата ее, моего прапрадеда напала, что стал он Ганса бить кочергой вначале, затем ногами, затем рвал пальцами голыми, как когтями, мясо с костей. Насилу оттащили тогда, да толку уж не было – помнил Ганс, как душа его от тела отрывается. И боль ушла. Да только не отпустило его, не открылись ворота райские. Это потом уже Ганс подумал, что зря перед самой кончиной мысль о мести в голову свою пустил. Да только сбылась воля его – должен он теперь весь род тот истребить, и не упокоится душа его, пока хоть один из рода этого на земле живет. А я, значится, последняя и осталась. Закончил он свой рассказ с огорчением - всю жизнь претила ему жестокость, а теперь сам себя убивать заставил. Да только не воротишь прошлого, и не изменишь сказанного, хоть и в сердцах.