Фантом

В фантомах есть своя притягательность. Особенно первое время. Это как затягивающаяся рана: так чешется, что тянет поковыряться пальцем. Чтобы стало больно. Чтобы занести инфекцию. Чтобы пульсировало и гнило, только бы не проходить через мучительный процесс заживления, только бы не снова шрам, который останется на коже до самой смерти в качестве вечного напоминания и немого укора. Судьба в этом деле дурная помощница, но ноги сами выносят Хэнка в район бывшего места работы во время очередной долгой прогулки (старинный рецепт: полное физическое изнеможение, сверху залить чем-нибудь крепким и получить на выходе блаженное беспамятство). В Детройте опять пасмурно. Хэнк не замечает ни ледяного ветра, ни жалящего мороза, ни стылости бетона, когда прислоняется к гладкой стене и достает сигарету. Но замечает Коннора. Табачный дым мешается с паром дыхания. У RK900 — ни того, ни другого. Он не принадлежит ни к миру людей, ни даже к миру Хэнка, но все равно подходит. — Привет, Коннор, — здоровается Хэнк, выделяя последнее слово таким тоном, что не остается сомнений: произносилось оно или как оскорбление, или как насмешка. Вот только над кем? — Здравствуйте, лейтенант, — в ответ. Они стоят напротив друг друга, запертые в этом отрезке реальности. У Хэнка ощущение, что прошлое посмотрело в его лицо безжизненными светлыми глазами. Глаза — зеркало души, или как там? Последние события многих заставили усомниться в установке "у андроидов души нет", и Хэнк не исключение. Но напротив себя он сейчас видит только бездушный механизм. — В полицейском департаменте многие испытывают сожаление по поводу вашего ухода. — Да ты что? Теперь тебе и функцию утешительной лжи в разговорах установили? — Да. Хэнк тушит сигарету о бетон, хотя предпочёл бы — о пластик. RK900 уточняет: — Это было очевидно, верно? — Верно, — говорит Хэнк без эмоций и тянется за пачкой в карман. — Но в этом и смысл, так? — Что? — Изначально ложные сочувствие и поддержка. Это то, чем занимаются люди. Уверен в себе и своих выводах. Опять думает, что знает все лучше других. Хэнк не понимает, чего не выносит больше: этого Коннора или того, о чем он напоминает. — Я надеялся, тебе отключат ту штуку, которая заставляет тебя пытаться косить под человека. — Вы надеялись? Хэнк глубоко затягивается. — Это ведь то, чем занимаются у вас в Киберлайф? Отключают все провальное? Андроид вскидывает брови. Хочет что-то сказать, подвисает. Затем впивается в Хэнка взглядом. — Функция адаптации больше не является в моих установках приоритетной. Но мне... "интересно". Чем больше я понимаю, тем лучше я ориентируюсь. Хэнк мрачно встречает его взгляд. Интересно? Как показывает практика, такой интерес обычно ни к чему хорошему не приводит. А Коннор тем временем продолжает: — Например. Что вы почувствуете, если я скажу, что моего предшественника еще не отключили? Сигарета ломается в пальцах, и горячий пепел сыплется на кожу, но Хэнк не чувствует боли — только туго натянутую пружину внутри. Делает шаг вперед, замирает. Коннор качает головой. — Нет. Это вопрос не про реальность, а про человеческие реакции. С размаху он бьет прямо в идеальное лицо. Скула белеет, открывая материал, прячущийся за искусственной оболочкой. В ответ — даже не морщатся. RK900 встает прямо, и с липкой смесью страха и отвращения Хэнк осознает, что несмотря на удар, их зрительный контакт не разорвался ни на секунду. — Понятно. "Что тебе может быть понятно?!" — хочет заорать Хэнк. Но ему самому понятно одно — лучше не станет, напротив: с каждой проведенной здесь секундой — только хуже. Повернувшись к андроиду спиной, он уходит, а по ощущениям — несется прочь со всех ног. Если бездна, в которую слишком долго вглядываешься, и впрямь может начать делать то же самое в ответ, то она только что взглянула на Хэнка из чужих серых глаз.