too;

      Господин Эльстейн жил на углу улицы. Высокий дом, выкрашенная в кофейный цвет штукатурка, огромные окна, массивная входная дверь — должно быть, любой проходящий мимо хотя бы раз представлял, как нажимает на ручку и тянет ее на себя, заходя внутрь. Об убранстве дома Господина ходили легенды: кто-то говорил, что обставлено все довольно скудно, и все это не более, чем показуха, другие же заявляли, что видели и столы из дерева вишни, и золотые рамы картин, и дорогие подсвечники у шкафа в гостиной, и… словом, всегда находился тот, кто держал свечку и наверняка знал.       И пока улицы под окнами бурлили жизнью, а сквозь тучи пробивались лучи солнца, Господин Эльстейн заседал в своем кабинете, выслушивая очередного «договорщика». Договорщики, как их называл сам мужчина, всегда заставляли его улыбаться, сколь бы мерзко не было на душе. И пусть хоть град за окном или очередная сломанная трубка, которую некогда ему подарил очень высокий человек (он действительно расстраивался, когда ломал их), пареньки среднего роста, приходя к нему, играли по его правилам, которые, к сожалению, нигде не были записаны. Поэтому сейчас, мерно покачивая правой ногой, он смотрит на человека напротив и делает ставки: уйдет ли, поспорит, или, быть может, заинтересует? — … это выгодное предложение, — Эльстейн поднимает пустой взгляд на парня и взмахивает рукой. — Вообще-то не очень, — неловкая пауза, после чего следует минута молчания неудавшейся сделке. Договорщик забирает бумаги и, нервно подергивая плечом, выходит из кабинета, извиняясь за отнятое время. Эльстейну смешно и грустно. И так каждый день.

***

      Над сценой взрывается последняя хлопушка — ба-бах! Громкая музыка, давящая на уши, выключается, но ей на смену приходят овации, посвистывания и крики мужчин (чего таить, и женщин тоже) из глубины толпы. Лица дам на сцене разукрашены самыми яркими красками, их костюмы блестят золотом и серебром, а ткань пышных юбок плавно опускается на бедра — танец окончен, каблук звонко опустился на пол, нос вздернут, на лице же самодовольная улыбка. — Вы готовы? — толпа свистит, говоря «да», — Продолжим же!       Все снова повторяется, ведь на сцене кабаре «Сон Лилит» не бывает иначе — лишь жаркие танцы, литры алкоголя и сотни человеческих тел, пихающих и уносящих друг друга черт знает куда. Десятки молодых людей и девушек, готовых показать нешуточное шоу любому, кто однажды сюда придет. И, конечно, порой готовых получить плату за свои услуги.       В кабаре вновь играет музыка, не оставив голосам людей и шанса, заставляя погрузиться в атмосферу маленького праздника без причины. Лили, местная миловидная звезда, пускается танцевать кан-кан, активно размахивая подолом красной юбки. Шаг вправо — рука взмыла в воздух, шаг назад — она поднимает ногу, еще один — и вот она уже в середине сцены танцует свое соло, бросая задорные взгляды в толпу. Проходит пару минут, прежде чем она заканчивает выступление. Взмах головой — волосы падают на плечо, их глаза встречаются, и она кокетливо улыбается, посылая воздушный поцелуй. Эльстейн усмехается и хлопает — хороша, ничего не скажешь. Стоит занавесу скрыть Лили, как он оборачивается и идет в направлении выхода. Идет, конечно, неподходящее слово: его несет потоком людей, а он просто не противится.       Свежий воздух неприятно касается лица. Почему Лондонские ночи настолько суровы даже в середине весны, для него секрет. Он надевает свою шляпу и смотрит на часы — полтретьего. Стоило бы вернуться в свою обитель, забыть обо всех мелочах жизни и заснуть. Его глаза закрыты, сознание в мире грез: вот он ослабляет тугой галстук и… — Господин Эльстейн! — он не дернулся. Да и не напугала она его совершенно. — А Вы любите неожиданности, Лили, — он снисходительно улыбается, смотря на нее сверху вниз. И правда мила. — Мне кажется, я не говорила Вам своего имени, — девушка сильнее кутается в свое пальто. И, наверное, если можно «кутаться изящно», то именно так она это и делала: аккуратно поправляла плечи, смахивала пылинки и кое-где приглаживала ткань. — Это уже неважно, — сделав шаг назад, он слегка кланяется ей, — прошу меня простить, — и, резко развернувшись, идет вперед — подальше от нее. — Может, выпьем в баре напротив? — Эльстейн говорит себе, что сила воли у него сегодня, кажется, ушла спать пораньше, и идет вслед за девушкой, решив забыть обо всех мечтах и надеждах на здоровый сон.

***

      Бар «Морской бриз» встречает легкими мотивами знакомых песен, приглушенным светом и одиноким барменом за стойкой. Казалось, мужчина трет бокалы до дыр. Сначала просто протирает, потом ворочает стекло в руках, дует местами на него и вновь касается его тряпкой, сосредоточенно выискивая следующее пятно. А его вроде как и нет.       В зале почти никого: столики пустуют, стулья не поставлены на место и стоят так, будто на них все еще сидят люди. Где-то стоят пустые бокалы и стаканы, ветер бьется в окно, а пол скрипит под ногами Эльстейна и Лили. Они и вдвоем не смогли бы придумать вразумительную причину их ночному приключению. Лили, должно быть, решила попытать удачу с Господином, который живет на углу, ведь не раз ходила под его окнами по утрам, а он, вероятно, просто скучал. И все же оба были готовы сказать «но это не точно», а потому сейчас сидят и смотрят друг на друга, ожидая своего заказа. Лили хотела что-то сказать и уже открыла рот, но вдруг рояль в паре метров от них заиграл. Всей этой мистике было лишь одно объяснение, и имя ему — Мадлен.       Мадлен давно работает в этом месте, но не помнит, когда в последний раз к ним приходили ночью. Но она, постояв за косяком прошлые десять минут, точно для себя решила, что сегодняшняя ночь не будет тихой. Пальцы скользят по клавишам, спустя пару секунд она запевает. Ее глаза прикрыты, спина прямая, а голова время от времени ходит вправо-влево, вслед за руками на клавиатуре.

«Я просто хотела сыграть в эту игру. Чувство любви, очаровало меня, захватив меня полностью, Никто меня не заставлял, я сама начала строить эту башню».

      Ее мягкий голос окутывал, словно теплое одеяло, и возвращал куда-то глубоко в свои мысли. Поэтому Эльстейн тряхнул головой и перевел взгляд с прелестной пианистки на свою спутницу, ревностно поглядывающую на рояль. Между ними завязывается разговор, и фоном для него служит песня Мадлен. Еще через пару минут бармен приносит их коктейли, Господин же интересуется, бывает ли у них зеленый чай. — Только с часу дня и до шести вечера, — басом объявляет, как при случае выяснилось, Артур. Он ставит бокалы на стол и уходит вместе с большой деревянной доской. Вечер продолжается.

***

      Свои встречи с «договорщиками» Эльстейн более не проводит в доме. Только в баре «Морской бриз», с часу дня и до шести вечера, пока в этом месте бывает хоть что-то, способное успокоить его нервы. Вместе с Господином в бар приходят и другие люди, и заведение становится таким же популярным, как и кабаре «Сон Лилит» напротив. Ночью люди гуляют с заводными танцовщицами, а с утра или днем находят успокоение в баре. — Вам вообще можно угодить, Эльстейн? — Мадлен подсаживается к уставшему мужчине. Смотрит на него тем самым взглядом «ну как так можно». Лицо Господина трогает уставшая улыбка. — Ну, у Вас каким-то образом получается, а значит — можно, — Мадлен вскидывает бровь, но улыбается. Каков хитрец. — Я попросила Арутра принести Вам чай, не скучайте, — она поднимается, дружески хлопает его по плечу и уходит к роялю, заводя очередную песню. Сказать, как они сблизились, сложно. Бывало, ночью она играла для него мелодии и разговаривала о чем-то, что волновало их двоих, а порой днем разделяла славное настроение, которое дарили «договорщики». Правда, смеялась она не с них, а с него, и ничего не могла поделать: Эльстейн каждый раз выглядел так, будто уже знает, что будет сделано и сказано. Полгода совместных вечеров и ей теперь кажется, что она его понимает. По крайней мере, она в тайне надеялась, что так оно на самом деле и есть.       Одной ночью, сидя за роялем и напевая песню, девушка смотрела на Лили и Господина. Было ли это счастьем, было ли сожалением, но отношения Эльстейна и девушки-танцовщицы, вопреки ожиданиям, складывались как нельзя лучше: регулярные подарки, походы в кино и их счастливые лица, когда они сидели в «Морском бризе». Мадлен была счастлива за них. Может, неделю или две назад. Почему-то сегодня, смотря на профиль Эльстейна, она думает о том, что он невероятно привлекателен. Отмечает его рост и широкие плечи, так некстати всплывшие в сознании. Она думает, что могла бы уступить ему все, что угодно, согласиться на любую авантюру и поддерживать его, если ему это понадобится. Однако переводит взгляд на Лили и говорит себе, что все в этой жизни определено, и поезда ходят по расписанию. И, кажется, Эльстейн — не ее поезд. «И все же», — думает Мадлен, а руки сами находят клавиши и легкая мелодия накрывает помещение.

***

      Мадлен курит. Впервые, сидя одна за столом в пустом баре, курит. Отвратительно — это не то слово. Едкий дым, вместо того, чтобы отвлечь, опускает ее все глубже в пучину мыслей. Мысли разные: почему она с ним, и почему она не с ним, и почему однажды ночью Эльстейну ровно не сиделось. Мадлен можно было по праву назвать несчастной: она была не взаимно влюблена, знала все романтические истории, связанные с Лили и, о Господи, однажды наставляла Эльстейна в любовных делах, о чем сейчас сожалела. Она пьяна и грустна, поэтому, когда к ней подсаживается мужчина и спрашивает на английском с акцентом, что же произошло, она выкладывает все до единой мысли. — В Буэнос-Айресе мы танцуем танго. Это история о мужчине и женщине. О Господине и его противнике. И о куртизанке. Правда, твоя история отличается, но я все исправлю, — он трогает свои бакенбарды, а после продолжает. — Ты любишь его, но его сердце не твое, — он вздыхает, — сначала ты противишься. Пытаешься смириться. Но желания сердца сильнее. И в определенный момент, — он бьет кулаками по столу так, что Мадлен аж вздрагивает, поднимая заплаканные глаза, — ревность. Она сводит тебя с ума!       Мадлен, конечно, не становится легче. Утешающие объятья аргентинца ей совсем ни к чему, но выбирать ей не из чего. Поэтому она плачет в загорелое плечо, представляя на месте этого мужчины — другого.

***

      Этим днем Мадлен подавлена. Посетителей много. Артутр работает без перерывов, да и ей стоило бы. Развлекай публику, Мадлен, развлекай! Развлекай, пока перед твоими глазами сидит он, держа в своей руке ее руку. Утешай, ведь « я люблю ее и хочу, чтобы она жила со мной, в доме на углу, и больше никогда не возвращалась в пропахшее дымом кабаре».       Мадлен удивлена, как быстро ее чувства переменились. Удивлена, что все поменялось только для нее. Она смотрит на него с трепетом, а он на нее все так же, как и прежде. Стоя перед ним, она внутри дрожит, как лист, а он все так же спокоен и уверен в себе. Мадлен считает, что это несправедливо, но она ничего не может сказать. Поэтому в баре сегодня по-лирически грустно.

«Я так легко влюбляюсь, Я влюбляюсь так сильно, Я погружаюсь в любовь страшно глубоко».

      Она не замечает, как бар разом встает на ноги, а овации оглушают. Такого никогда не было, и поет она не так хорошо сейчас, как это бывает порой. Уставший взгляд ищет причину шума вокруг. Мадлен говорит себе, что не ничего не видит. Она утомилась и ей кажется. Кажется, что Эльстейн стоит на одном колене перед Лили и, кажется, говорит ей что-то о вечной любви. Не обессудьте, она ничего не слышит. Но разве не об этом говорит мужчина женщине, которой делает предложение? Девушка откладывает микрофон и складывает руки на груди, обнимая себя. Интересно, когда было предрешено, что на месте танцовщицы ей не быть? До ее встречи с Господином или после? Быть может, ей не стоило быть с ним такой любезной? Или, может,…       Мадлен трясет головой и уходит со сцены, напевая мелодию, которую мгновения назад слушал весь бар, надевает пальто и собирает сумку, чтобы, наверное, не возвращаться в «Морской бриз» еще пару дней. Оглядывает раздевалку и в очередной раз говорит что-то о том, что она наивная дурочка. Стенам же это слышать не впервой. На улице пасмурно, капает легкий дождь, а обувь пианистки явно не для такой погоды. Она медленно обходит лужи, иногда поднимает голову к небу. Останавливается и долго наблюдает, после чего вздыхает «не судьба» и идет дальше. Бессердечно, бессердечно с ней обошлись! И Мадлен не знает, кого ей винить в первую очередь. Себя, конечно, проще всего. Но что-то подсказывает, что не виноват никто. Внезапно до нее доходит звук ее имени, и она останавливается, молясь, чтобы ей показалось. — Да стой же ты… Мадлен! — кажется, он запыхался. — Нужно поговорить.