Бессмертный

***

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет.

Ключ быстро проворачивается в замке дубовой двери, и она с грохотом распахивается, заставляя дрожать все стены, служащие ей опорой. На них уже виднеются небольшие трещины, которые расходятся всё сильнее с каждым разом. Обои кремового оттенка медленно, с каждым новым о них стуком, начинают отклеиваться, небрежно свисая вниз. Нет ни одного дня, когда он, ненамеренно бы не увидел это и не пообещал бы себе исправить всё. Когда-нибудь. Он переступает порог, на одно мгновение касаясь рукой стены, как бы отталкиваясь от неё, чувствует, что она до сих пор сотрясается и мысленно корит себя за излишние потраченные нервы и силы. Ещё один такой заход и этот дом можно будет по кирпичикам собирать заново. Он ведь уже здесь, всего в нескольких десятках метров от своей семьи, может ли он теперь немного отдохнуть? Он никогда не любил суету, спешку, проблемы, однако, жизнь, видимо, решила изменить его точку зрения, засыпая целой горой неприятностей сразу. Конечно, он знал, что когда-то это случится — но, чтобы так скоро — это выходили за все рамки. Что ж, с природой придётся мириться. Торопливые шаги эхом отдаются по всему дому, заставляя поморщится от лязгающего звука каблуков. Он знает, как плохо сейчас нарушать тишину, ибо на собственной шкуре когда-то прошёл то состояние, в котором теперь находится его сын. Мужчина в длинной тёмной накидке, отдалённо напоминающей плащ, быстро идёт по длинному узкому коридору, временами практически переходя на бег. Он бы с радостью бежал, не останавливаясь — вот только это лишь приблизит боль, которая камнем повиснет на его шее и будет тянуть ко дну, с каждым часом изъедая его разум. Чёрт возьми, он не может быстро прибежать к собственному сыну! Он страшно устал, сегодняшний день выдался не самым лёгким и, похоже, совершенно не торопился заканчиваться, обещая надолго прожечь ленту воспоминаний в памяти. Мужчина тяжело вздыхает, позволяя себе немного перевести дыхание. Работа когда-нибудь замучает его до смерти, да и не только она. С самого раннего утра, когда солнце ещё даже не думало показываться из-за горизонта, ему пришлось впопыхах собираться и срочно выезжать в больницу, где его уже, как час, ждали. Пришлось в очередной раз оставить свою семью, пытаясь хотя бы себе доказать, что это последний раз, когда он так поступает, оставляя болеющего ребёнка на свою жену, которая была крайне измучена этой же болезнью. Когда мальчик только появился на свет, врач сразу же предупредил, если не запугал, что ему придётся пройти через сильные мучения, прежде чем он станет полноценным взрослым. Да, что там врач, он и сам это знал лучше других. Знал и боялся этого дня, когда придётся расплатиться за все злодеяния прошлого. Вот только 'полноценным' ему стать не светило… Дежурный врач, позвонивший минут пятнадцать назад, сбивчивым голосом доложил ситуацию, по которой Огай и должен был прибыть на работу, на целых, чёрт возьми, четыре часа раньше. В ночи к ним поступила девочка, лет 5-6, с тяжёлой травмой ног. Позже выяснилось, что бедняжка попала под машину, не вовремя перебегая дорогу, когда её мама отвлеклась. Теперь, она лежала на столе в операционной, дожидаясь приезда Мори, потому как остальные дежурившие врачи не решались и пальцем тронуть ребёнка. По голосу звонившего было абсолютно ясно, что ситуация крайне тяжёлая, и вообще под вопросом останется ли она в живых… Огай нахмурился — сейчас не время для этого. Он старается отбросить все дурные мысли, ведь сейчас он нужен Коё, нужен сыну, которому требуется его помощь и как отца, и как врача. Ему нужно немедленно попасть в комнату, находящуюся в другом конце особняка. Впервые в жизни он не рад тому, что построил этот дом таким большим, даже огромным. Когда-то, лет пять назад, это казалось ему огромной роскошью, величием, а теперь это сыграет с ним злую шутку. Он просто обязан успеть. Остаются считанные метры до злосчастной комнаты, но всё же это расстояние никак не хочет сокращаться. Проходит целая вечность, так это воспринимается им, и вот впереди видна железная дверь, не запертая на замок; дверь, за которой находится вся его жизнь, пока ещё не сведённая в могилу. Шаг замедляется — страшно войти в эту комнату, это даже страшнее смерти, гораздо страшнее. Страшно увидеть, понять, что он сотворил с собственным сыном, женой. Осознать то, чего он боялся всю свою жизнь; увидеть в себе того, кем он является — монстром, убивающим всё вокруг себя, оскверняющим чистое и непорочное. Ему достался белый цветок, облачённый в дорогие шелка и одеяния, а он испортил его своим существом, обрекая на бесконечные мучения. Что же сделала эта запретная, но от этого не менее желанная любовь? В сознание прорывается страшный крик, и он не сразу улавливает, что происходит. Потом слышит чей-то нежный, успокаивающий голос, тихие всхлипывания, сопровождаемые вырывающимся кашлем, раздирающем горло. А он ли монстр? Разве можно назвать монстром того, кто готов отдать жизнь за то, что ему дорого? Что ж, пожалуй, это то, с чего стоит начать эту историю. Огай Мори являлся нечеловеком, отчасти зверем, рождённым во тьме ночи, но он никогда не был монстром, который убивал неповинных людей и вообще убивал. Он был тем, кто несмотря на свою сущность, помогал людям, которые не могли справиться со своими бедами. Огай обычный, если можно так выразиться, и он старается всеми силами им быть. И только яркий блеск в его глазах при свете луны напоминает его предков, уже давно иссохшихся в земле. Мори резко нажимает на ручку двери, заставляя её громко скрипнуть, и заходит внутрь. Первые минуты он смотрит на всё происходящее, словно попал в какой-то фильм с драматичным финалом, где главные герои страдают, не имея и ничтожного шанса на счастливую жизнь; где все умирают в конце, а слово 'справедливость' не имеет никакого смысла. Он как будто находится в вакууме, его ничего не трогает, и он может спокойно наблюдать. Однако, это реальность, что пугает страшнее кошмаров. Взгляд медленно проясняется, появляются очертания комнаты, силуэты близких людей и тьма, витающая в воздухе. Как бы ни старался, он всегда видел её, жил в ней, сам был ею. Непроглядной тьмой, однажды повстречавшей лучик света. Монстр. Нечеловек. Убийца. Люди никогда не принимали его, слишком силён был их страх перед неизученными наукой явлениями. Монстр порождает монстров. Все эти годы он отчаянно хотел избавиться от этого клейма, бился в поте лица, доказывая своё нежелание смерти другим, даже стал врачом, помогая людям. Вот только даже заслуженный хирург вынужден прятать скелеты в своём шкафу, скрываясь под покровом ночи. А теперь все его ненавистники оказались правы — 'зло есть зло, от него добра не жди' — его сын не должен стать таким, но процесс уже не остановить. Есть только один способ сделать это, и Мори не будет даже думать об этом. Коё смотрит на мужчину с неким облегчением, как на последнюю надежду. Она верит, что он сможет поставить всё на свои места. В голове шумом отдаётся тупая боль — «что я наделал?» Это, априори, была плохая идея, однако, Огай слепо надеялся, что союз вампира и человека может породить светлые чувства, неизвестные людям. Неужели он ошибался? Коё что-то говорит ему, но кто-то будто специально выключает громкость, постепенно убавляя звук и доходя до отметки нуля — мужчина лишь потеряно вглядывается в свет лампы, который, кажется, с каждой минутой становится всё менее явственным и заметным. Отчаяние одолевает его с каждым вдохом, отравляя всё внутри. Мужчина молчит, надеясь на то, что его чувств не видно, но забывает о том, что глаза умеют говорить правду, даже если её нельзя высказать вслух. Женщина отвлекается, когда маленькая детская ручка из последних сил сжимает подол её платья. Слёзы градом льются из голубых, как небо, глаз, обжигая нежную кожу, уже изрядно покрасневшую вокруг. Мальчик часто моргает, стараясь смахнуть слёзы, которые никак не хотят останавливаться из-за непрекращающейся боли, терзающей его изнутри. Он знает, что приносит боль другим. Каждый день с того момента, как ему впервые стало плохо, то есть две недели назад, он видит, как все смотрят на него, смотрят так, как будто он уже мёртв, хотя его сердце ещё бьётся. Чуя видит сожаление в глазах отца и матери, и отчаянно не может понять, что с ним происходит. Две недели назад это случилось впервые — ему стало необъяснимо плохо, он не мог вынести головную боль, к которой примешивалась потеря координации. Он шёл по коридору, собирая каждый проклятый угол, не в силах ничего с собой поделать. Финалом всего стала встреча затылка с холодным кафелем в ванной, который быстро окрасился в цвет его крови. Тогда, он впервые познал настоящую боль. Он старается не кричать, хотя не всегда выходит так, как хочется, старается не расстраивать их ещё больше, чтобы хоть раз за всё это время увидеть улыбку на лице, а не привычные слёзы, градом стекающие по щекам. Коё уже не может сдержать слёз, но Мори ещё держится, ведь знает, как мальчику тяжело, чтобы видеть чью-то боль, помимо своей. Мужчина, переборов своё состояние, подходит к небольшой кроватке, присаживаясь на самый край. Матрас прогибается, и Чую вновь пронзает острая боль в груди. Сердце бьётся так, словно может остановиться в любую минуту, обрывая его жизнь, так и не успевшую начаться. Кожу на груди неимоверно жжёт, ему даже кажется, что она просто-напросто расплавится при следующем вдохе или выдохе. — Прости, — мужчина невесомо гладит его по голове, надеясь, что Чуя не станет ненавидеть своих родителей. Мальчик уже давно потерялся в своих чувствах, он мало что понимал и просто не знал, что с ним творится. Поведение отца ещё больше пугает. Чуя напрягается, когда Огай отходит от его кровати, открывая ящик в его письменном столе и что-то достаёт оттуда. Рыжеволосый старается припомнить, что такого важного находится в том ящике, однако ничего и в голову не приходит. Тогда он силится рассмотреть предмет в руке отца, пытаясь заставить зрение сфокусироваться на загадочной вещи, но из-за постоянных болей и приступов жара картинка расплывается, и он не может видеть дальше собственного носа. Поэтому Чуя переводит взгляд на мать, думая, что она объяснит ему, что происходит. Но женщина молчит, постоянно сжимая руками простынь на кровати. Она не сводит глаз с мужа, и в какой-то момент дёргается, когда на стол падает что-то металлическое, отдаваясь режущим звуком в ушах, что заставляет всех троих поморщиться. Без лишних слов Мори вновь подходит к Чуе, немного наклоняясь. В его глазах столько обречённости и боли, что Накахаре хочется умереть сразу, лишь бы только не мучать родителей, лишь бы не видеть этого выражения лица, объясняющего всё даже лучше слов — надежды у него нет. Но может это иллюзия? Теперь-то, когда он буквально слышит дыхание отца, мальчик отчётливо видит в его руке стакан с какой-то жидкостью, что пугает страшнее болезни. Его зрачки расширяются, а губы дрожат не в силах произнести и звука. Отец подносит бокал к губам мальчика, но тот пытается отстраниться. Тогда мужчина силой заставляет выпить содержимое стакана, не слушая мольбы матери. Это единственный выход. Где-то с минуту ничего не происходит, не меняется: боль в груди не проходит, однако потом Чуя сильнее съёживается на кровати, начиная задыхаться. Сердце щемит в груди, он не может сделать и одного глотка воздуха. Лёгкие будто прожигаются насквозь от того, что он выпил содержимое стакана. Весь его организм не желает принимать то, что ему подсунули, пытаясь как-то избавиться от чужой крови. Мальчик жмурится, сжимая руки в кулачки. Его буквально ломает в обратную сторону, всё тело дрожит, внезапно он начинает острее ощущать все чувства: в комнате будто становится холоднее, стук дождя за окном усиливается, словно теперь он слушает его в наушниках на максимальной громкости — так громко, что хочется кричать, закрывая уши руками. Чуя боязливо открывает глаза, ведь жестокое сознание выдаёт самые разные, но все одинаково пугающие варианты развития событий. Смерть? Новая жизнь? Что вообще, чёрт возьми, творится? Наконец, перестав слушать внутренний голос, он всё также видит перед собой родителей, всё также находится в своей комнате. Это точно не было сном? Пытается приподняться на кровати, но ничего не выходит — в груди до сих пор остаётся это щемящее чувство. Рвано выдыхает — всё-таки не приснилось. Коё с Мори обеспокоенно переглядываются, не сводя глаз с ребёнка. — Болит?.. — Да., — Чуя видит, как в глазах матери возрастает тревога, поэтому спешно добавляет. — Совсем немного. Потом прислушивается к собственным ощущениям, и в конце концов решается спросить: — Что со мной… Происходит? — Ты меняешься… растёшь, если можно так выразиться, — Огай вовремя перебивает Коё, решая самостоятельно всё объяснить. — Ты немного другой, Чуя, не такой, как остальные. — Другой? — мальчик уходит в размышления, стараясь правильно трактовать слова, сказанные отцом. Неожиданно он вскрикивает, морщась от острой боли в челюсти. Не понимая, что может болеть, он обводит языком верхний ряд зубов, в какой-то момент во рту появляется металлический привкус крови, из-за чего он ошарашенно смотрит на мужчину, желая услышать объяснение и этому. Но Огай лишь улыбается. Скоро он сам всё поймёт. Чуя старается не обращать внимания на боль, но больше не пытается прощупать ряд зубов языком. Спустя несколько минут Мори уходит вместе с Коё, однако, никто из них не заикается о приятных снах, ведь Чуе сегодня они не светят. С уходом родителей в комнате остаётся лишь один источник света — небольшой ночник, стоящий на прикроватной тумбочке в непосредственной близости от Чуи, чтобы он мог с лёгкостью включить свет, если страхи вновь одолеют детский неокрепший разум. Он излучает тёплый свет, который всегда успокаивает мальчика. Кажется, что бы ни случилось, он встанет на защиту Чуи, как верный страж. В комнате наступает призрачная тишина. Затихает всё, кроме 'излюбленных' звуков, вроде скрежета ветки по стеклу, шороха от чьих-то шагов, шума ветра в конце концов, которые изрядно влияют на его психику. Накахара жмурится, сжимаясь на кровати в комочек, желая верить в то, что он скоро сможет заснуть. Но он не спит всю ночь. По неизвестным пока ему причинам в эту ночь он слышит каждый шорох, каждое постороннее движение, которое сразу захватывает его разум. Кажется, сейчас слух напряжён, натянут словно струны, которые вот-вот лопнут. От мыслей отвлекает какой-то грохот. Не сильно громкий, но Чуя всё же невольно обращает на него внимание. Всего лишь на одно мгновение он отчётливо слышен и вот уже вновь уступил место ночной тишине. Это полностью поражает детское воображение, и он решает узнать, что это, во что бы то ни стало. Страхи, конечно, не исчезают, но отходят на второй план, уступая место неподдельному интересу. Накахара вскакивает с подушки, резко принимая сидячее положение, совсем как раньше, когда такой пустяк ничего не стоил; из-за чего его тут же пронзает острая боль, выбивающая воздух из лёгких. И снова те же ощущения, как совсем недавно, как будто его пронзили насквозь сотнями тысяч игл. Он где-то с минуту кашляет, прикрывая рот рукой, а потом, наконец перестав выплёвывать собственные лёгкие, с ужасом видит на пальцах свежую кровь. Зрачки расширяются, и его начинает мелко потряхивать. Это конец? Это то, что имел в виду отец, говоря 'другой'? Не в силах больше созерцать эту картину, Чуя вытирает ладошку о первую попавшуюся салфетку, так удобно оставленную матерью на тумбочке. Мягкая, почти белая ткань мгновенно окрашивается в красный, размякая в руках. Мальчик комкает её и отбрасывает в сторону, только чтобы никогда не видеть такого больше. Но в каком-то одному лишь ему известном порыве, он проводит пальцем по губам, ненарочно размазывая кровь и будто бы ещё раз убеждаясь в её наличии. Со мной определённо что-то не так. Он сидит, положив подбородок на согнутые коленки. Мысли крутятся в голове бесконечным потоком, не желая оставлять усталый разум. Откуда кровь? Почему мне так больно? Что со мной происходит, в конце концов? Теперь желание забыть произошедшее ещё сильнее подстёгивает его проверить, что за звук он слышал. Чуя медленно спускает ноги с кровати, не желая повторять старых ошибок и страшась тех, кто обитает под кроватью, и, не медля ни секунды, направляется к окну. Старается аккуратно ступать, чтобы не издавать лишних звуков, которые могут разбудить родителей; ему не хочется их видеть сейчас, что-то подсказывает, что ему нужно побыть одному. Тем не менее полы всё равно предупреждающе поскрипывают, замечая, что ему не стоило бы этого делать. Но Накахара упрям, это у него в крови. Он сделает всё, чтобы достичь своей цели. Поэтому он бесстрашно шагает вперёд и приоткрывает занавеску, придерживая её рукой. Сердце от чего-то начинает громко стучать в ушах, но в этот раз оно не заглушает другие звуки: он продолжает слышать скрип половиц, даже пение запоздалых птиц местами. Взгляд быстро и как-то боязно скользит по всей территории, находящейся в их собственности. Он уходит в раздумья. Что же это было? Не видно ничего… нового? Внезапно пришедшая в голову мысль заставляет его вздрогнуть — а если шум был ближе?.. Чуя привстаёт на самые мысочки, держась за подоконник, и наконец понимает, что за шум он слышал. На земле лежала отвалившаяся ветка его любимой вишни, которая, видимо, пострадала из-за сильного порывистого ветра. Облегчение это знание не принесло, вопреки всем ожиданиям. Он почувствовал себя виноватым, что не смог предугадать это заранее, и что-нибудь сделать для бедного дерева, запах которого он чувствует даже сейчас через самую маленькую щёлку в оконном проёме. Этот запах дурманит разум, и он на полусогнутых ногах плетётся обратно в кровать, буквально падая носом в подушку. Впервые за долгое время он засыпает. Как только голова касается подушки, все мысли улетучиваются, не оставляя за собой и следа. Отяжелевшие веки мешают видеть в ночной тьме то, чего нет на самом деле. Слух больше не мучает сознание, больше не подкидывая всё новые звуки, появляющиеся каждую секунду. Чуя уже не дрожит, постепенно расслабляясь в тёплой постели, которая играет роль успокоительного, медленно отправляя его в царство Морфея. Теперь, его ничего не тревожит — он может спокойно спать, впервые за всё то время, пока он мучился лихорадкой. В один момент всё стало как-то далеко, как будто этого и никогда не происходило. В особняке царит полнейшая тишина, которую никто и не осмелится нарушить до появления первых лучей солнца, пробивающихся сквозь занавески. А пока на улице властвует ночь, за окном, по опустевшим дорогам снуют её дети, потомки тьмы, которые не всегда бывают справедливы, иногда позволяя себе чуть больше положенного. Вдалеке, где-то в районе главной дороги слышится чей-то отчаянный вопль, извещающий всех людей о наступлении тёмного времени. В эти часы немногие осмелятся высунуть нос из дома, квартиры или загородного особняка, ведь стоит сделать лишь одну ошибку, допустить неточность — и твоя жизнь станет под вопросом. Лишь редкий человек, странник, не боящийся этих существ, именуемых вампирами, или же, не знающий об их существовании, выйдет за стены дома, не страшась нависшей угрозы. Такие не возвращаются обратно, а если и да — то только не живыми. А утром, как только первые лучи солнца озарят землю, они исчезнут, оставляя за собой только разорённые посёлки, города, деревни и груды людей, не способных больше различать вкусы и запахи, цвета и краски, людей, у которых нет огня в глазах, нет больше и жизни. В страхе 'ночных охотников' люди заколачивали окна и двери, запирались на все мыслимые и немыслимые замки, прячась словно в каменной крепости и свято надеясь на то, что их не тронут, попросту не смогут до них добраться. И, в какой-то степени, оказываются правы — вампиры не будут заниматься таким геморроем, если есть 'лёгкая добыча', как овечка, выставленная на убой. Но, пока тень скрывает их преступления, их никто не сможет поймать. Только, если они сами не захотят этого.