Делить на ноль

Есть моменты, в которые ты попросту не понимаешь, о чем говорит твой собеседник. Он открывает рот, сообщая о чем-то важном, о чем-то, что поменяет твою жизнь. Ты смотришь, как шевелятся его губы, но твой слух вдруг перестает воспринимать речь, отключает озвучку, и выходит немое кино. Это только часть осознания. Самая спокойная. Ты еще ничего не понимаешь, у тебя пока внутри не холодеет и сердце не падает до пяток, все — шутка. Но потом процесс запускается с максимальной скоростью. Сакура не слышит ничего, кроме замкнувшего длинное и неловкое предложение «замуж». У Цунаде-сама шевелятся тонкие губы, которые она красит сливово-розовой помадой, шевелятся брови — сходятся на переносице хмуро и твердо, но звука нет. Нет. Перед глазами пусто, все как-то оплывает, и Сакура заторможено моргает, чувствуя, как кожу начинает пощипывать — настроение Цунаде-сама облекается в материальную форму. Звука нет. Хаотичные и резкие, хлесткие мысли бьются от виска к виску, вгрызаются в мозг. Надо просто искать любой намек на то, что это — шутка. Сакура задирает подбородок на одном упрямстве, не давая сгустившейся атмосфере ее задавить. Уверенности и прохладцы в голове — чего ей не хватает — не прибавляется. Звука все еще нет. Но внутри, под нежным местечком солнечного сплетения, сворачивается в мощный и дрожащий от сухого предвкушения жгут чего-то, что вот-вот рванет. У Цунаде-сама не тронутое временем лицо: гладкое, нежное и светлокожее, с карими глазами без морщинок в углах, с идеальной линией губ. Сакура смотрит в него неотрывно, пытаясь найти хоть что-то кроме напряжения и сердитого ожидания реакции. Чтобы не пропустить наружу ни капли того, что бушует внутри, приходится сделать глубокий и медленный вдох. От одобрения на лице Цунаде-сама, за которое нужно обычно бороться, в груди не теплеет. — Как… — с первым звуком, который она издает сама, горло словно надрывается, чтобы потом мгновенно срастись и оказаться стальным. — Да кому это пришло в голову? Почему я? Вы можете с ними поговорить? Они вас послушают! Это… это ведь какая-то чушь! — в последней фразе есть что-то от рассерженной птицы, и воздух в груди кончается. — Это пришло в голову Совету, — непреклонно отсекает Цунаде-сама и снова сердито хмурится. — Мне не стали объяснять, почему именно ты. Я пыталась переубедить их, и у меня не получилось. Я могу только посоветовать тебе, — ее губы вздрагивают, будто пытаются вытолкнуть что-то совершенно не подходящее, — начать готовиться. Орочимару не так уж и… плох. Слухи ходят, но ты сама понимаешь, что вокруг таких людей их будет много. Сакура протирает ногтями мякоть ладоней и скрипит зубами от горячей и такой головокружительной злобы на все это — на Совет и Орочимару, да даже на Цунаде-сама. Только бы не разреветься, как в детстве, и не оплавить двойные стеклопакеты. Там кактусы на подоконнике, за них Цунаде-сама будет убивать… Что-то нашептывает: можно. Но Сакура упрямо держит обжигающую пальцы энергию, вздыбившуюся, как пена на вскипевшем молоке, и готовую обрушиться на все вокруг. Поддаться и выпустить — все вспыхнет. Но разве для этого она училась себя контролировать? — Я понимаю, ты не хочешь. Это никто не учтет, — Цунаде-сама прислоняется бедром к своему письменному столу, на котором царит девственная чистота. — Я ничего не могу сделать, Сакура-чан. Сакура слышит ее отлично, но в голове слова как-то переиначиваются, будто с ней говорят на каком-то диалекте. Получается только кивнуть, держа себя за самоконтроль, как за горло, и не устроить истерику. За-муж. Лед и битые об него надежды. Чем она хороша (хороша ли)? За что этой ей? Почему именно она? Какие слухи — вымысел? Те, что о воскрешении людей? О поиске бессмертия? О любви к изменениям тела — как своего, так и чужого? Может, те, о запрещенных экспериментах над обычными людьми? Список ведь большой! Но Сакура не может спросить. Она чувствует, что если останется тут еще на минуту, то расплачется, раскричится, все-таки оплавит стеклопакеты и спалит дурацкие и никогда не цветущие кактусы! — У тебя есть две недели. Я думаю, найдешь, чем заняться, — поджатые сливово-розовые губы улыбаются натянуто, Цунаде-сама смотрит в глаза и убеждает одним взглядом: смирись. — Не делай глупостей, Сакура. — Да, — сдавленное согласие уходит в воздух невежливой нотой, но Сакура клонит голову, кусает губы и старается развернуться так, чтобы Учитель не заметила ее глаз. Пол светлый, с квадратами мутного света, проникающего сквозь большое окно. Ожидать, пока Цунаде-сама отпустит, нестерпимо. Вот-вот все внутри лопнет, жгут развернется со свистом и… Босые ноги Цунаде-сама оказываются почти впритык к ее собственным. На плечо ложится твердая и не по-женски тяжелая рука. Учитель скупа на утешения, ей проще сказать: прекрати киснуть, вставай, сделай снова. Но в этот раз так не получится. В этот раз она притягивает Сакуру к себе, неловко и сильно, кладет ладонь на затылок и с заминкой поглаживает. — Ты можешь прийти чуть позже. Когда успокоишься, — ладонь сползает с затылка на спину, похлопывает, и Цунаде-сама отстраняется. У нее сухие глаза и неловко поджатые губы. Сакура, пряча взгляд, кивает. Пропитанный запахом приближающегося дождя, влажной бумаги и рыже-розовых яблок воздух давит плотным и душным коконом. В этом кабинете можно задохнуться. Раньше все проблемы они решали тут, вместе. Теперь Сакура знает, что не все можно решить, попросив о помощи Цунаде-сама. Она обувается быстро — зашнуровывает ботинки рывками, заматывает горло светлым шарфом, прощается коротко и сбегает, оставляя в маленькой квартире хмурую Цунаде-сама и не тронутую чашку с горячим какао. Теплый летний вечер гладит по плечам последними бликами усталого солнца, вдруг выглянувшего из-за нависших над городом мутных туч. На голову обрушивается целый скоп звуков — в квартире Цунаде-сама всегда тишина. Сакура бредет на автобусную остановку, шаркая подошвами розовых ботинок по асфальту. От злости и обиды стучат зубы. Хочется завопить о несправедливости на весь мир, растоптать это дурацкое слово «замуж», добраться до Совета и… И что? Эта мысль остужает голову до минусовой температуры, и Сакура замирает, покрывается изнутри нежной корочкой льда. Если они не послушали Цунаде-сама, что может сделать сама Сакура? У нее две недели. Сварить ритуальное зелье, распрощаться со школой и хорошей жизнью. Потом — шагнуть в руки Орочимару, человека, о котором знали все и о котором достоверно было неизвестно ничего. Кроме его чудовищной жажды знаний и получения их любым путем. Сакура не хочет так. Дело даже не в навязанном женихе. Она не настолько доверяет слухам, чтобы делать точные выводы. Да, не бывает дыма без огня, но есть кое-что важнее: Сакура доверяет себе. Она ведь не хочет выходить замуж в свои восемнадцать! Кто посмел взять и влезть в ее будущее, в ее жизнь? Кучка старых мухоморов! Почему в их обществе, в двадцать первом веке, такое могло происходить? Не с кем-то где-то на другом конце земли — тут! С ней! Сакура щурится на подъезжающий к остановке автобус, скрежещет зубами, мнет внутри себя черную и непокорную обиду. Дрожащая от ее возмущения сила бьется вторым сердцем. И ее в кулак. Все туда. Нет, нет-нет-нет! Если сейчас сорваться, то можно обнаружить себя спустя две недели перед ритуальной чашей! Вдох и выдох. Она заходит в автобус самой последней, пристраивается на свободное место в хвосте, прижимает фиолетовый рюкзак к груди и опускает взгляд на носы розовых ботинок. У нее все в порядке. Все хорошо. Это все не завтра, даже не послезавтра. Есть целых две недели. Сакура знает заранее — это приходит к ней с бликом на стальном поручне — что никто не сможет решить, как и с кем ей жить.