Делить на ноль

О нелепых суевериях, существовавших в непрогрессивном прошлом, в двадцать первом веке никто не вспоминает. Магии не существует. Ведьмы — пережиток дремучей невежественности. И это самая грандиозная мистификация за долгую историю ведьминских кланов. Ее поддержке способствуют и нарастающее влияние науки, и технические революции и отпадающая нужда в чудесах… и, конечно же, сами люди, которые не хотят видеть что-то за границей понимания. Кому нужны привороты, если можно подсыпать возбудителя? Кому нужны отвары или настойки, если есть безопасная практика — аборт? Порча? Ха. Сходите к врачу — защемление нерва лучше не усугублять. Будущее? Не смешите, всем известно, что оно меняется от каждого нашего решения. Сотни и тысячи решений, складывающихся в мозаику, — вот секрет будущего. Голоса мертвых? Так развлекались на спиритических сеансах шарлатаны и дураки сотню лет назад. Когда-то заподозрить ведьму среди односельчан было делом чести. Сейчас таким занимаются только совсем уже чудные люди. На таких нормальные несуществующие ведьмы и колдуны смотрят со снисходительностью. Посмеиваются, конечно, но разрушать чужую глупость все-таки не спешат. Общая тайна — это такая вещь, за которую нужно держаться всем, чем можешь держаться. Сокрытие способностей не слишком простая задача, если привыкаешь избавляться от синяка одним движением ладони, а синяк тебе поставили на физкультуре и там же спустя день заметили, что колени подозрительно целые. Дар просыпается в Сакуре в восемь, и ее жизнь становится другой, но совсем не сказочной. Она живет на стыке. В мире нормальном, где колдовство — шарлатанство и сказки, она заканчивает школу. В мире ведьм и колдунов она — единственная ученица легендарной Цунаде Сенджу. Кто бы дал ей выбор десять лет назад… но выбора, когда в крови просыпается Дар, уже нет. У Сакуры и сейчас его нет. Листая тонкие страницы, желтеющие под светом лампы, она понимает это остро и с ужасом. Ничто из того, что она находит, не может ей подойти! Чужое лицо жжет память. Грани скул, острые продольные зрачки, фиолетовые отметины у змеиных глаз, длинные черные волосы и неживая ухмылочка. От одного воспоминания о том, как он говорит, как двигается и как усмехается, по плечам бежит нервная судорога. Вкрадчивый голос с шипящими нотками — не отличишь, человек это или говорящая по-японски змея. Она видит его несколько раз — когда он приходит к Цунаде-сама — и все эти разы пытается улизнуть как можно скорее. Один вид этого высокого и болезненно-худощавого белокожего человека парализует не хуже молчаливой ярости Учителя. Для Цунаде-сама он друг, почти часть семьи, одногодка… оба были в одной (распавшейся) тройке, оба с высшей степенью, оба в каком-то смысле легенды. Цунаде-сама знает его лучше всех и всегда за него стоит, но Сакура понимает: кто друг одному, тот не обязательно товарищ другому. Слухам верить или нет — это выбор. Но держать голову на плечах — правило. Сакура пытается разложить все на мозаику. Для чего им это? Почему она? Почему сейчас? Что будет, если отказаться? Она знает только ответ на последний вопрос. И тут выбора у нее нет. Назревающее замужество не осознается так, как раньше. Оно кажется далеким, но невероятно угрожающим. Это в кабинете Цунаде временное озарение жжет ей сетчатку и ставит на дыбы внутренних коней Апокалипсиса. Сейчас Сакура держится за талмуд законов только потому, что чувствует: если опустит руки сейчас, то потом уже не встанет. Она же не может бросить это на волю судьбы и сумасшедших стариков из Совета. Когда вспоминается Совет — в крови вскипает Дар. Это он, такой горячий и мощный, дает возможность жить до ста, как минимум… И что, восемьдесят два года ей мучиться? Нет, вероятность, что он умрет раньше, есть, но… Высшая ступень — это сила, опыт и огромные возможности! Тут уже не сто, а целых двести напророчить можно. Цунаде-сама, например, уже шестой десяток разменяла, а выглядит до сих пор на двадцать восемь. Орочимару ее ровесник, и по нему сложно сказать, сколько лет за спиной. Он выглядит на сто тридцать и тридцать одновременно, и это пугает не меньше, чем его шипящий голос. Электронные часы, на которые она смотрит, демонстрируют неутешающую цифру. Сакура упирается лбом прямо в бумажный разворот и дышит запахом старой краски, чувствуя, как горло берет в тугое кольцо ледяная безнадежность. Через два часа вставать в школу. Послезавтра последний экзамен. Через неделю выпускной. Еще через неделю… Ногти скрежещут по гладкой столешнице. Новый горячий приступ злобы, густой и липкой, как смола или патока, распространяется по телу, беря начало в желудке. Знакомое специфическое потрескивание нарастает шумом в ушах. Сакура не видит реального выхода. Она растет на уверенности: всегда есть еще одна дверь. Этому ее учит Цунаде-сама. Смотри под другим углом. Выверни наизнанку. Найди тень. Зацепись. Но сейчас двери нет. Она то ли врастает в стену, то ли попросту отсутствует в планировке, но повернуть ручку и выйти из ситуации не представляется возможным. Раньше за плечо бы взяла крепкая тяжелая ладонь Учителя. Сейчас, когда именно эта ладонь подталкивает в обратную сторону, Сакура чувствует только бессилие. У нее хватает сил не плакать, когда она возвращается домой, готовит быстрый перекус и выстраивает на рабочем столе одну сплошную башню книг. Уроки она делает самыми первыми — быстро и не слишком вникая. Прежде чем потянуться к громоздкому пыльному тому Законов она заваривает себе вторую чашку зеленого чая, причем в специальном маленьком приплюснутом чайничке, а не как обычно — через ситечко. Она добавляет к чаю пару плиток черного горького шоколада и растягивает перерыв настолько, насколько ей позволяет литраж чайника. Кажется, что безысходность сожрет ее изнутри, как только она дотронется до старой обложки. Сакура не ошибается. Только осознает это примерно к пяти утра, когда не поймешь — имеет ли смысл ложиться спать или лучше пойти принять душ, помедитировать и позавтракать? У безысходности нет вкуса, она прозрачная, но въедливая и склизкая. Концентрат. Об нее один раз поскользнешься и больше не встанешь. Надо держаться. Сакура знает это правило с детства, с того момента, как на лоб ложится искрящая розовым холодная ладонь. Ничего не меняется. Надо держаться. Она гасит лампу. Комната погружается в предрассветный серый туман. По ногам ползет прохладца. Сакура чувствует себя неживой: закостеневшей и покрывшейся пылью. Она покачивается на задних ножках стула, филигранно балансируя, и смотрит в пустоту. В голове отрывки. Зная, что ни один из них не найдет для себя пару и не образует целую мысль, она отметает их без сожаления. Между поспать и выполнить утреннюю рутину Сакура выбирает второе. После быстрого душа она опускается в квадрат света, льющегося сквозь стекла окна, закрывает глаза и делает первый медленный вдох. Мысли уходят после третьего, оставляя пустую голову. Сакура балансирует между тем, что накатывает на нервы темной волной, и тем, что поднимает внутри горячую искрящую зеленую муть. Спустя вдох пальцы перестает пощипывать. Спустя еще один Сакуре становится чуть легче. Разработанный Цунаде-сама комплекс помогает глубоко загнать все то, что может довести до срыва. В идеале — отпустить. Но Сакура довольна и тому, что с пальцев не сыплются горячие искры, а ей самой не хочется свернуться в калачик и плакать весь день. Помня себя лет семь-восемь назад, напуганную тем, что от каждой вспышки эмоций рядом что-то загорается, прожигается или трескается, она ощущает свой рост. Теперь мало что может заставить ее подпалить чью-нибудь шевелюру. Забавно, но в ней тлеет смутное удовлетворение: во время объявления новостей о замужестве ни один ковер не пострадал. На школьный автобус она попадает впритык, несмотря на то, что готовится к выходу заранее. Поиск куда-то брошенных со злости ключей занимает больше двадцати минут. Сакура отстраненно думает, что пора навести дома порядок. После бессонной и нервной ночи не хочется видеть ни голубое небо, раскинувшееся над головой ярким отрезом шелковой ткани, ни снующих туда-сюда людей. Желание спать возводится в куб. Справляться с таким Сакура умеет только усердной работой, но до школы около пятнадцати минут покачивания в автобусе… Как бы не заснуть прямо там. Когда до остановки, маленькой пластмассовой прозрачной коробки, полузаполненной людьми, остается совсем немного, Сакура сбивается с шага. Короткий взмах руками не помогает удержать равновесие. Зато помогает врезавшаяся в плечо чья-то ладонь. Машинально хватаясь за поставленную руку, Сакура вскидывает взгляд. Черные непроницаемые глаза смотрят в ответ не моргая. Пальцы, стиснувшие плечо, практически сразу разжимаются. — Шнурки не завязаны, — с непоколебимым спокойствием, будто не ему тут только что поставили синяк на предплечье, замечает Саске. У него максимально скучающее лицо, будто не его подруге только что грозила опасность. — А… Да? — Сакура ошеломленно опускает взгляд на блестящие светлые ботинки и понимает: действительно, она не завязала шнурки. — Да, — Саске оттягивает ее с пути очень спешащей компании школьников. — Сколько ты спала? Ему соврать не получится… За то время, которое они дружат, Саске как-то учится понимать, на сколько затянулись ее ночные занятия. Как он это делает — вычисляет по глубине цвета синяков под глазами или по общей заторможенности — выяснить пока не удалось. — Немного, — отмахивается расплывчатой формулировкой Сакура и приподнимает бровь: — А… ты что тут делаешь? Саске живет в другом, более элитном для семьи Учиха, квартале. И здесь он оказаться может только по какой-то магической случайности. Друг морщится так, будто прикусил лимонную дольку после, и отмахивается одним движением ладони. Сакура щурит на него глаза, вяло думая: стоит ли давить? Саске отличный друг, но не настолько чокнутый, чтобы караулить ее у остановки все утро. — Итачи, — у него такое лицо, будто имя его старшего брата все объясняет. Когда во всем виноват Итачи, в семье Учиха назревает какой-то катаклизм (в котором не всегда виноват Итачи). В этих случаях пытать друга бесполезно. Нужно просто принять как должное, что Саске на другом конце города в не самом лучшем квартале хватает ее за руку, когда она готовится расквасить себе нос об асфальт. Сакура пожимает плечами, краем глаза фиксируя замаячивший на горизонте и рассекающий море низких машин автобус. Она машинально делает еще пару шагов, забывая, что шнурки развязаны… И Саске снова ловит ее за плечо, только уже без видимого мотива. Оборачиваясь, Сакура вздергивает брови. Друг стоит спиной к солнцу, и его тень падает прямо на нее. Яркие лучи путаются в смоляных прядях. Лицо у него все такое же непроницаемое. Первое время Сакура завидует ему до ужаса, потому что его эмоции — это только его эмоции. Иногда кажется, что у него они и вовсе отсутствуют. Сейчас она просто понимает: Саске не все умеет выражать мимикой. Чтобы замечать его эмоции нужно либо довести его до края, либо провести с ним пару лет в тесных дружеских отношениях. Поэтому Сакура терпеливо приподнимает брови, стоя на месте, пока их автобус тормозит у остановки. Едва слышное шипение, с которым его двери раскрываются, давит на уши и на нервы. Саске не шевелится, все еще придерживая ее, и только когда автобус трогается, проезжая мимо них длинным укором, наполненным порядочными школьниками, отпускает. — Вообще-то, — замечает Сакура, провожая взглядом их легкий способ добраться до школы, — сейчас конец года… — У тебя что-то случилось, — Саске не меняется в лице и убирает руки в карманы форменных брюк, смотря на нее раздражающе сверху-вниз. Неуютное ощущение, пробирающееся стаей муравьев между лопатками, ввинчивается внутрь. Сакура ежится, не зная, что ему сказать. В голове это звучит дико, но насколько дико такое звучит вслух она понимает только-только. Как объяснить это другу? Да и нужно ли, чтобы он знал? «Знаешь, Саске, я выхожу замуж». Так, что ли? Колючий и нервный смех покалывает горло, но Сакура только отмахивается. В школу они точно оба опоздают. Так стоит ли идти? Она проводит без сна сутки. И эти сутки — не самое расслабляющее время за всю ее жизнь. — Идем, — друг скользит по ней взглядом и первым неспешно трогается с места. За его плечами болтается черный рюкзак. Левая лямка чуть длиннее правой и подшита темно-синими нитками. Сакура скорее помнит, чем замечает это, и смотрит на этот мерно раскачивающийся впереди нее рюкзак с оцепенением. Как только перспектива восьмичасового учебного дня пропадает, вся напускная бодрость вытекает из тела, как вода вытекает из дырявой бутылки. Идея присесть прямо на асфальт перестает казаться такой дурацкой… Но Саске оборачивается, все еще держа руки в карманах. Нет, не отстанет. Сакура мысленно скрещивает его род с ослами, но все-таки вяло плетется вслед за другом. В маленьком кафе, затерявшемся среди магазинчиков и жилых комплексов, нет привычной атмосферы защищенности. Они прогуливают уроки тут иногда. Сакура находит его пару лет назад, приглядевшись к гугл-картам их квартала, и с тех пор это место становится в каком-то смысле… убежищем. Саске занимает их привычное место — столик около окна с двумя маленькими желтыми диванчиками — и ставит рядом с собой рюкзак, складывает руки на груди и плавно откидывается на мягкую спинку. У подошедшей официантки он заказывает доппио и романо, и когда она отходит от них, изящно покачивая бедрами, упирается в Сакуру взглядом. Когда он так смотрит, становится очень не по себе. — Все в порядке. Я просто готовилась к… — она зеркалит его позу, скрещивая руки на груди. До ужаса хочется зевнуть, и Сакура зевает, отвернувшись. Иногда он слишком опекающий. Выяснить, тот ли это случай, ей удается практически сразу. — Всю ночь? — Саске даже не моргает, и от его непроницаемых черных глаз по коже снова бегут мурашки. Сказать нечего. Она только кивает, надеясь, что вся его высокомерная опека сведется к короткому экскурсу в теорию правильного режима. Друг щурится. Если Сакура за время их дружбы учится распознавать оттенки его эмоций, то это оказывается двухсторонним изучением. Может, у Саске с этим гораздо меньше трудностей, потому что Сакура не ограничивается одним только взглядом для выражения презрения или благодарности, но… В какой-то степени эмоциональность не меньшая проблема. И вот сейчас со всей своей эмоциональностью, подросшей от внезапно вспыхнувшего раздражения, Сакура готова объяснить Саске, что ее дела его не касаются. Только во рту горчит. Что будет, когда она выйдет замуж? Смогут ли они общаться так, как сейчас? Если вообще смогут общаться. Сакура не знает, как Орочимару будет вести себя с ней — и от этого только страшнее — и как он отнесется к тому, кто ее друг. Так стоит ли портить последние дни (от этой мысли отдает злым васильковым сарказмом) дружбы? Под внимательным взглядом Саске она сдувается, горбя спину, и долго расправляет складки на темной юбке. Сквозь большие окна пробивается свет и ложится на левую сторону лица. В нагретом воздухе, пропитанном вкусными запахами, напряжение дрожит не так сильно, как могло бы. Ей нужно найти какую-то нейтральную отмазку, чтобы друг отстал, но на язык просится совсем другое. Сакура смотрит на него исподлобья, кусает внутреннюю сторону щеки и осознает, что с какого угла не посмотри — звучит ненормально. — Я… — она вертит ладонью, смотря в пустоту, и наконец-то выдавливает из себя сухое, но драматичное: — меня выдают замуж. Лицо Саске становится пустым. Он медленно моргает, хмуря черные брови, и переспрашивает одним взглядом. Подступающая к границе контроля истерика щекочет горло, но Сакура делает пару вдохов, чтобы успокоиться и не поджечь столешницу. Невовремя появившаяся официантка с улыбкой ставит перед ними чашки. Чтобы взять паузу и попробовать сместить фокус внимания на что-то другое, Сакура тянется к своему доппио, но пальцы ловят воздух. Саске меняет местами их чашки и делает большой глоток. Романо она не любит, но за неимением альтернатив… — Это не твое решение. Да? — друг ставит чашку на стол с едва слышимым стуком и сцепляет ладони в замок. Сакура с отвращением кривит лицо. Ее начинает подташнивать — от кофе с лимоном, от слишком солнечной и яркой погоды, от ощущения беспомощности и желания заснуть на этом желтом диванчике. Какое ничтожество. — Совет, — коротко и сдавленно выдыхает она, кусая губы, и смотрит слезящимися от нового приступа злости глазами в окно. — Сборище старых гов… гнойников! Даже Цунаде-сама не смогла их переубедить! Я не понимаю… — Сакура зарывается в волосы пальцами. — Почему я?! Пальцы начинает опасно покалывать, и она поспешно убирает их от головы. Будто ей мало проблем! Лысой ходить совсем не хочется. Саске молча пододвигает к ней свою чашку. Эспрессо в ней осталось на один глоток, но жест приносит какое-то дурацкое успокоение. Они меняются. Цедить остывший и почти закончившийся кофе Сакуре нравится меньше, чем пить его горячим (и с сахаром), но это сейчас кажется идиотской мелочью. Друг рассматривает что-то на дне своей чашки — то ли пытается утопить лимон взглядом, то ли медитирует на темную жидкость. Никакой Совет, вертящий чужими жизнями и свободами, его не удивляет. Причина такой флегматичной реакции проста как кубик сахара. Саске в курсе, кто она такая. Это никак не вредит общей тайне, потому что он сам бы мог быть таким же. Только Дар просыпается не у всех. — Ты нашла хотя бы одну лазейку? — нейтрально интересуется он, посматривая в сторону окна. Да, Саске и не сомневается, что она искала, насколько хорошо ее знает. Это может рассмешить ее при другом раскладе, но сейчас просто хочется ткнуться ему в плечо и беспомощно разреветься. — Нет их, — сдавленно и глухо, как в глубокий колодец, роняет Сакура и залпом допивает кофе. — Это… просто невозможно! — Невозможно? — у Саске такие глаза, будто он сомневается. — Мне некуда сбежать! А если и сбегу — есть АНБУ! И что я буду делать? Я… я даже… не закончила обучение! Как мне потом жить? — она снова впивается пальцами в волосы, упирается локтями в столешницу и выдыхает с таким озлобленным отчаянием, что проходящая мимо официантка вздрагивает. — Если вариант один, — Саске делает короткую паузу, подбирая слова. Ему-то не знать, как иногда она реагирует. — Есть еще один, но он вообще… не вариант! — Сакура вспыхивает от досады, запрокидывая голову к потолку. Даже не видя лица друга, она знает, что он все равно спросит. И, не дожидаясь вопроса, который вгонит ее в бешенство, сообщает наперед: — Никто не может развести человека и выдать за кого-то другого. То есть, чисто гипотетически, я могу выйти замуж раньше, чем меня к этому… приведут. Но, во-первых, это просто то же самое, во-вторых, я же не могу просто взять и попросить кого-то на мне жениться! И не смотри так, это не намек! Саске безразлично поводит плечом, но выглядит он так, будто обдумывает какую-то аферу. Сакура нечасто видит это выражение лица, но сейчас ей просто наплевать на то, что он вертит в своей темной голове. Очевидно, что ничего хорошего и жизнеутверждающего. Она тянется к его чашке романо и, не встречая сопротивления, пододвигает к себе. В голове царит блаженная и холодная пустота. В ней тонет и дикая тревога, и страх перед нечеловеческими желтыми глазами, и обида на Цунаде-сама… Сакура кладет голову поверх рук, смотрит в окно устало и сонно. От вспышки гнева не остается ничего существенного. Скачки настроения она определяет как нормальную реакцию на случившееся, но мириться с этим не намерена. Надо вернуться домой, если уж в школу по милости Саске… хотя, причем тут Саске? Если бы она действительно хотела в школу, никакой Саске ее бы не остановил. Просто нужно вернуться домой. Просмотреть ненавистный талмуд еще раз. Вдруг пропустила что-то, что может оказаться важным?.. — Но если у тебя был бы надежный вариант для… — друг отвлекает ее от тяжелых мыслей странным и многозначительным хмыком, — замужества? Ты бы это использовала?