Сон в летнюю ночь

       Александр потерял страсть к жизни. Огонь, пылавший некогда в его сердце, его жажда завоеваний, величия - все потухло в тот миг, когда смерть забрала у него единственного человека, значившего больше, чем целый мир. Когда Александр собственной ладонью закрыл голубые глаза Гефестиона, он будто погрузился в сон. Сон столь глубокий, что ни увещевания Кассандра, ни упреки матери не могли заставить его вернуться к жизни и стать прежним Александром, потому что тот царь, которого все знали, любили, боялись и почитали, тот воин, который покорял новые земли с бесстрашием льва и страстью самого Юпитера, тот Александр не мог существовать без половины своего сердца — Гефестиона. Царь проводил дни в одиночестве, сидя на мраморном балконе и созерцая величайший из городов мира — свою Александрию. Роскошная, величественная, сияющая в лучах солнца, словно алмаз в обрамлении тончайшего золота, она стала символом величайшей победы в истории, а для Александра — величайшим подарком в его жизни. Он вспоминал каждый день, как много лет назад он сам — восторженный и амбициозный юнец поклялся подарить своему самому близкому другу необъятные тропические леса Индии, жаркие земли Персии и заснеженные вершины Гималаев. Он улыбался своим мыслям, вспоминая, как в ответ ему застенчивый мальчик с круглыми, как луна, и голубыми, как ясное небо, глазами поклялся построить на этих землях и подарить ему десятки Александрий, сияющих жемчужинами во всех концах огромной империи. Они оба сдержали эти клятвы, но теперь без Гефестиона все эти жемчужины превратились в угольки, на которых сгорела его любовь. Вечерами, когда на землю опускался мрак, его одиночество нарушал Багоас — единственный человек, которого царь пожелал видеть. Юноша дарил царю иллюзию покоя, притуплял боль, но не давал забыть о любимом…потому что сам любил. И Александр видел, знал, чувствовал, что Багоас — единственный человек, оставшийся на этом свете, кто его истинно и бескорыстно любит. — Ночи становятся холодны, мой царь… — его голос с персидским акцентом льется успокаивающей музыкой, его шаги бесшумны, но Александр слышит его тихое дыхание за своей спиной. — Я этого не чувствую. — Понимаю, мой царь. Холод внутри не сравнится с ночными ветрами. — Как ты прав, Багоас…прав, как всегда. Ты ведь хорошо помнишь его? — Александр задает этот вопрос каждую ночь, и каждую ночь юноша отвечает ему: — Очень хорошо помню, мой царь. И, как и вы, никогда не забуду. — А если я все-таки когда-нибудь… — Я не дам вам забыть, мой царь, клянусь. Столько, сколько длится моя жизнь, я буду вспоминать о нем, пока вы сами не захотите забыть. Александр развернулся и посмотрел на юношу. Робко опустив глаза в пол, он стоял, словно тень, скрестив руки за спиной — неподвижный и внешне такой спокойный, но царь прекрасно чувствовал его трепет. — Спасибо, Багоас… — македонец нежно коснулся пальцами точеного подбородка и поднял его лицо, чтобы заглянуть в преданные, блестящие, словно черные ониксы, глаза. — Я знаю, ты единственный в этом мире, кто по-настоящему меня любит. — Всем сердцем и до самой смерти, мой царь. — прошептал юноша, трогательно хлопая длинными ресницами. — Кроме вас для меня в мире не существует никого! — Я знаю, мой красавец… но расскажи мне о том, как ты жил до меня? Любил ли ты своего прежнего царя? Или кого-нибудь еще? Взяв мальчика за руку, Александр завел его в покои, затем усадил на пол, застеленный ворохом одеял и подушек, и опустился рядом. — Я не любил Дария, мой царь. Никогда. Он был…жесток и никогда не разговаривал со мной, как вы. Он сделал из меня диковинную птичку в золотой клетке, держал в своем гареме в роскоши, как принца, но…как только мы оставались одни, я превращался в куклу, которой он мог играть, как ему вздумается. Словно этой кукле нельзя сделать больно… А потом, когда пришли вы, я понял, что вы другой. По самому первому взгляду, который вы мне подарили. И по тому взгляду, которым вы смотрели на Гефестиона… — И что же было в том взгляде? — Все сразу. Ваши глаза сказали мне, что вы любите, а любящий человек не может быть злым. Я думал, что Гефестион принадлежит вам, но потом понял, что это не так — его и ваши глаза сказали о том, что в двух телах живет одна душа, и это то, что связывает вас… — Но почему же тогда эту душу разорвали и оставили одну половину гнить на земле?! — Боги жестоки, мой царь... — выдохнул Багоас, тихонько перебираясь за спину Александра и снимая с могучих плеч шелковый халат. — Как люди причиняют самую сильную боль тем, кого сильнее всего любят, так и боги посылают самые тяжкие испытания тем, в кого больше верят. А вы их избранник, мой повелитель, ярчайший из сынов Зевса. Мы не знаем намерений богов, но, быть может, этим испытанием они хотят закалить вас, подобно стали, для… — Это проклятие - быть их избранником! — горько воскликнул царь, напугав своей резкостью мальчика. — Мне неведомы их цели, но это больше не имеет для меня значения. Для закалки стали одинаково важны как огонь, так и лед. И, клянусь Олимпом, я прошел адское пламя, но рука об руку с моим Гефестионом, а лед остался в моей груди после того, как он покинул меня! — царь повернул голову вбок и несколько долгих секунд смотрел, не мигая, на собственное огромное ложе, застеленное дорогим персидским шелком и вышитым индийскими узорами покрывалом. Багоас сзади видел, как согнулась под тяжестью мыслей некогда горделивая спина и как затуманился взгляд теплых янтарно-карих глаз. На этой самой постели лежал Гефестион в свои последние часы, на пурпурном шелке одеял все еще темнели пятна его крови, потому что Александр не позволил убрать их. Он не подпускал к ложу никого, даже самого Багоаса, он ложился на него одинокими ночами, глядел на кровавые пятна, прижимал к себе ту самую подушку, что лежала под головой хилиарха, и дышал взахлеб, безумно надеясь уловить хоть нотку того самого запаха, который помнил до сих пор. В такие ночи спящий за тонкой стеной Багоас слышал то надрывный шепот, то тихие стоны, то громкие проклятия, то просто монотонный свистящий хрип, состоявший из одного лишь имени «Гефестион», и его сердце сжималось от боли за любимого царя. За это Александр и ценил персидского юношу. В окутавшем его мраке Багоас оставался последним светлячком, напоминавшем об искренности, сочувствии, невинности и чистоте. Мальчишка всегда смотрел на Александра, как на солнце — боясь прикоснуться, будто это обожжет его, пряча глаза, словно один взгляд его ослепит, но, получая ласку, он раскрывался, словно цветок под лучами. Багоас бесшумно, медленно переместился из-за спины Александра и сел перед ним. Протянув дрожащую руку, он едва ощутимо, мягко коснулся пальцев царя и, затаив дыхание, погладил, словно желая успокоить. Александру нравилось смотреть в эти глаза — черные и сияющие, словно ониксы, они могли бы околдовывать не хуже чар самой Афродиты, но в них всегда было слишком много доверчивой невинности. Этими глазами Багоас напоминал Александру ребенка — преданный и кристально честный мальчик всем сердцем и душой принадлежал своему царю, и это он был не в силах спрятать. Александру нравились его длинные волосы. Черные, как смоль, и гладкие, словно шелк, они так и манили прикоснуться и ощутить их мягкость. В походах Багоас всегда стягивал их в косу, но сейчас Александр повелел ему оставлять их распущенными. Александру нравилось касаться его щек. Нежная и гладкая кожа так явно контрастировала с его огрубевшими от оружия жесткими пальцами, что казалась подобной самому дорогому атласу или бархату. — Мой красавец… — на выдохе шепчет царь, не слыша горечи в собственном голосе, но Багоас ее слышит безошибочно, и, как всегда, снова и снова старается пропускать мимо ушей. Александр аккуратно заправляет за ухо прядь длинных смоляных волос, спускается пальцами по линии подбородка и снова останавливается. — Посмотри на меня, Багоас. — перс послушно поднимает взгляд на царя. — Вот так. Больше не опускай глаз, я хочу их видеть. — Да, мой царь. — даже от таких простых мимолетных касаний дыхание юноши сбивается, он трепещет, словно лист на ветру, а голос подводит его, сбиваясь до звенящего шепота. Александр не знает ни одного человека, который бы так трепетал под его касаниями. А впрочем…они с Гефестионом были такими, когда только узнавали друг друга, когда любовь только-только расцветала в их телах. Тогда их взаимные прикосновения были трепетны и осторожны, но любопытство и страсть придавали им чувственности, а взаимная нежность заставляла снова и снова пускаться в исследование любимого тела, пробовать на вкус всеми доступными способами. Александр коснулся кончиками пальцев пухлых, приоткрытых от сбившегося дыхания губ. Жаркий воздух согревал его кожу, а тлеющий огонек в темных глазах скрывался за пеленой желания. Багоас, как всегда, чуток и податлив его касаниям, он тает даже от легких ласк, но не теряет голову полностью, потому что всегда готов забыть о собственном удовольствии, чтобы доставить его своему царю. Александр легонько давит на смуглые плечи, укладывая гибкое тело на ворох шелковых подушек, попутно освобождая от незамысловатой одежды. Пытаясь помочь, Багоас изгибается, словно змея, и Александр невольно вспоминает, как удивлялся этому Гефестион. Когда перс танцевал для них, они оба наблюдали, не сводя взглядов, Гефестион тогда в шутку даже предположил, что у мальчика совсем нет позвоночника, если он способен так изгибаться. — О чем вы думаете, мой царь? — тихо спросил юноша, снова садясь и кладя теплые ладони ему на плечи. — Вспомнил… твои танцы очень впечатляли Его. Марево возбуждения вмиг спало с глаз Багоаса, но на губах появилась нежная улыбка. — Если пожелаете, я станцую для вас, мой царь. Александр ничего не ответил, просто привлек юношу за затылок и глубоко поцеловал в губы. Его руки тут же заскользили по длинным худощавым ногам, и Багоас пылко прижался к нему всем телом, заключая в объятия широкие плечи. Разумом царь всегда понимал, что в его руках не Гефестион, но тело убедить было сложнее — пальцы безотчетно искали на идеально гладкой коже шрамы, которые так хорошо помнили: укус индийской змеи под правой ключицей, след варварского меча на левом боку под ребром, глубокая рана от обломка копья на правом бедре… ничего не было, и это каждый раз сбивало с толку. Закрывая глаза, он гладил и целовал не столько из нежности, сколько желая снова найти, почувствовать эти шрамы, которые были дороже, чем шелковая гладкость смуглой кожи прекрасного мальчика. Александр слышал мелодичные стоны наслаждения, пылкие слова любви, вырывающиеся безотчетно тихим шепотом, но мысленно вспоминал другой голос — чуть ниже, с чувственной мужской хрипотцой. — Мой царь…мой царь! — Багоас задыхался и извивался на подушках, поскуливая и едва не умирая от удовольствия. Раньше он думал, что привыкнет к шквалу эмоций, но каждая ночь с Александром приносила больше и больше, а юноша все яснее понимал, что бесповоротно влюбился в своего царя. Но даже в эти моменты, когда мальчик не помнил себя и умирал с каждым толчком любовника, он никогда не позволял себе назвать его по имени. Всегда «мой царь», и он даже не мог объяснить, почему. — Скажи…скажи… — Что, мой царь? — Скажи «Александр»… назови меня по имени… В груди Багоаса что-то больно кольнуло. Он обнял любовника крепче, с нежностью прижался губами к влажной шее, оплел ногами узкие бедра, словно пытаясь врасти в тело мужчины. — Я не могу, мой царь! — Багоас… Мальчик так и не произнес имени, потому что в следующее мгновение все его ощущения сосредоточились на оглушительной вспышке удовольствия, которая вызывала сладкие судороги тела и выбивала все мысли из головы. Александр последовал за ним через пару секунд, сжимая гибкое, влажное тело любовника в объятиях и падая спиной на шелковые подушки. Сладкие волны постепенно ослабевали, навевая сонливость и смыкая тяжелеющие веки. Когда дыхание Александра выровнялось, Багоас тихонько приподнялся на локте, кладя ладошку на мерно вздымающуюся грудь, чтобы ощутить, как бьется могучее сердце. Он с упоением рассматривал красивые черты лица, которые за это время знал уже наизусть, слушал его дыхание и не мог перестать повторять мылсенно его имя. Нет, он никогда не назовет его вслух, потому что «Александр» принадлежит не ему, и у него нет права называть его по имени. Тот, кому принадлежал Александр, покинул этот мир, и ему, Багоасу, остался лишь царь. «Мой возлюбленный царь», -думал про себя юноша, с нежностью поглаживая мускулистую грудь и греясь в жарких объятиях. «Вы ушли слишком рано, господин Гефестион… он слишком нуждается в вас. Он утешается мной, ему приятны мои касания и желанно мое тело, но в его глазах даже в моменты страсти я вижу Ваше отражение! О, Зевс, за что такие страдания лучшему из твоих сыновей?» Горько вздохнув, Багоас аккуратно выбрался из теплых объятий Александра, затем склонился, напоследок едва ощутимо поцеловал чуть обветренные губы, вложив в поцелуй всю нежность, переполнявшую его сердце. — Спи, мой царь…