Сон в летнюю ночь

Александр очутился в своем шатре и буквально через секунду услышал рядом с собой чьи-то тихие шаги. Годы военных походов приучили его мгновенно реагировать на подобные звуки, и мирная жизнь никак не могла искоренить эту привычку. В секунду выпрямившись, царь осмотрелся вокруг и замер, словно статуя. — Ксандре, ты чего? — с ласковой улыбкой прямо перед ним стоял хилиарх, вопросительно глядя на любимого. — Гефестион… — македонец не смог произнести это имя, оно сорвалось с губ чуть громче дыхания. — Все хорошо, Александр, это я! Не в силах ничего ответить, царь порывисто прижал к себе мужчину, с силой стискивая в руках и зарываясь носом в волнистые русые пряди. Он вдыхал его запах, словно утопающий, зажмуривал глаза, боясь, что чудесное видение испарится, но Гефестион лишь удивленно вздохнул в первые секунды, не ожидая такой пылкости, а потом с тихим смехом обнял любимого в ответ, запутываясь пальцами в его золотистых волосах. — Я так скучал по тебе, мой Гефестион! Ты даже не снился мне, а ведь я умолял богов хотя бы так дать мне насладиться тобой, любимый! — Ты… — Молчи, пожалуйста! — прервал хилиарха Александр, чуть отстраняясь, чтобы видеть его лицо. — Ночь слишком коротка, я не хочу терять ни одного мига, проведенного с тобой! — ведомый нахлынувшими чувствами, Александр принялся порывисто целовать эти тонкие обветренные губы, точеные скулы, шрам на лице, который он так давно мечтал приласкать поцелуями. — Я так скучал по твоим глазам… клянусь всеми богами Олимпа, я умирал каждый день без голубых глаз моего Гефестиона! Хилиарх смотрел на него с удивлением и нежностью, но не прерывал, а вскоре и вовсе забыл, как произносить слова, когда его любимый освободил его тело от мешающих тряпок и, уложив на устланное мехами ложе, принялся целовать каждый миллиметр обнажившейся кожи. Он все продолжал нашептывать нежности и пылкие признания, гладил руками каждый изгиб, вспоминая заново все, что, как он думал, успел позабыть, целовал подолгу каждый шрам на его теле, словно находил их особенно привлекательными. Один раз Гефестион попытался уклониться, не желая, чтобы его царь чувствовал эти уродливые отметины, но македонец тут же остановил его, удержав за бедра. — Александр, это… — Нет! Они прекрасны…каждый шрам на твоем теле стоит больше, чем сотня мальчиков с шелковой кожей, так что дай мне насладиться ими! — Ты, верно, сошел с ума… — От тоски по тебе! Александр сам себе казался голодающим бедуином, которого пустили за царский стол. С жадностью, пылом и всей нежностью, на которую только был способен, он целовал, гладил, сжимал и покусывал, вдыхал запах, боясь и желая им задохнуться и слушал, как музыку, тихие хрипловатые стоны Гефестиона, сквозь которые через каждую секунду прорывалось такое чувственное «Ксандре». Это имя никогда не принадлежало царю, оно всегда было только между ними, лишь для одного человека в мире царь Александр Великий становился Ксандре. И это было то, ради чего они проживали каждую секунду — в этом коротком «Ксандре» и крылась огромная любовь Гефестиона к венценосной половине его души. Александр уже давно потерял голову от страсти: ему казалось, что мир вокруг сгорел от пламени, что зажглось у него внутри рядом с Гефестионом, словно они лежали не на роскошном ложе, а на тлеющих углях, и уцелели в этом пламени лишь они вдвоем, сплетенные в объятиях, словно дикие лианы. Гефестион тоже чувствовал это, он видел, как любовник полностью растворился в своей страсти. — Александр… сердце мое, успокойся, прошу, ты весь горишь! Пытаясь хоть немного остудить пыл возлюбленного, Гефестион подтянул его за плечи выше, накрывая уже алые губы нежным поцелуем. Он ласкал неторопливо, вдумчиво, усмиряя страстные порывы Александра проникнуть глубже, пока не почувствовал, как дыхание мужчины более или менее пришло в норму и стало не таким поверхностным. Отстранившись, он продолжал удерживать его лицо в своих ладонях, заглядывая с улыбкой в почти черные глаза. — Впереди вся ночь, Александр. Не торопись! — Прости…я слишком скучал по тебе. — Я вижу. — Гефестион снова поцеловал его, но на этот раз очень скоро сам углубил поцелуй, проникая языком меж его губ и вырывая из Александра чувственный стон. — Мое отсутствие ужасно влияет на тебя! — Воистину… Движения Александра стали плавнее и мягче — ведомый чувственной улыбкой Гефестиона, царь снова спустился к его груди, снова обласкал каждый шрам и, медленно спускаясь ладонями к бедрам, вдруг заулыбался еще шире. Этот сон уже стал лучшим сном в его жизни, и раз уж ему позволено здесь все, то он сделает то, о чем раньше и не думал. — Ты знаешь, что я люблю тебя, Гефестион? — Неужто больше, чем я тебя? — сияющая улыбка хилиарха ответила за него лучше всяких слов. — Мы всегда принадлежали друг другу…и каждый день без тебя мне казался вечностью, ночи лишь ненадолго приносили успокоение… — Гефестион нахмурился, но продолжал слушать, не перебивая и мягко поглаживая царя по волосам. — Во всем этом кошмаре мне так не хватало этого чувства! — Какого чувства? — Принадлежности. Я до боли остро хотел почувствовать снова, что принадлежу тебе, и… — К чему ты клонишь, Александр? Вместо ответа царь снова пылко поцеловал мужчину, скинул с себя оставшуюся одежду и, вернувшись в теплые объятия, ловко перевернулся на спину, увлекая любовника за собой и укладывая себе на грудь. — Люби меня, Гефестион! Круглые голубые глаза округлились еще больше, военачальник удивленно воззрился на царя, приподнявшись на локтях. — Александр, ты…ты хочешь… — Да! Я хочу, чтобы ты любил меня сегодня, Гефестион. Знаю, мы никогда этого не делали, и я очень жалею, что мы не успели, но…оставь мне это воспоминание, прошу! Я хочу хотя бы во сне испытать это, Гефестион… — Ксандр… Хилиарх хотел что-то сказать, но внезапно передумал и, погладив чуть колючую от щетины щеку, прильнул к губам Александра с удвоенной силой. Желание обоих уже становилось болезненным, разгоряченные тела извивались, подаваясь навстречу друг другу, но Гефестион медлил. Нахмурившись, закусив губу, он часто заглядывал Александру в глаза, стараясь уловить хоть малейший оттенок испытываемой боли, но царь уже не помнил себя от раздирающего удовольствия. Ему слишком хотелось принадлежать, хотелось почувствовать, как мужчина, всю жизнь властвовавший над его душой, будет, наконец, властвовать и над его телом. — Ксандр… может, ты… — Сделай это, Гефестион, пожалуйста! Впившись в губы жадным поцелуем, Гефестион исполнил просьбу, и сам едва не задохнулся от шквала накативших ощущений. Жар сжимающего его тела, влажные исступленные поцелуи, лихорадочный шепот признаний, горячие тиски страстных объятий, лишающих возможности дышать, хоть это и не нужно — любовники дышат друг другом. Александр — их общая страсть, импульсивность, жадность до ощущений, громкие крики наслаждения и пошлые шлепки от столкновения тел, бешеный пульс и такой же бешеный ритм простейших движений, который заставляет обоих терять рассудок. Гефестион — нежность, разделенная на двоих, искушенность и чувственность, тягучая, словно мед, нега, дрожь на кончиках пальцев в те моменты, когда постель кажется раскаленными углями, хриплый и наполненный желанием шепот, пробирающий до костей, горячее дыхание, опаляющее кожу и длинные царапины на лопатках и бицепсах, боль от которых доставляет самое острое удовольствие. Они чувствуют друг друга лучше, чем кто бы то ни было, и момент, когда мощный импульс заставляет вздрагивать все тело, всегда разделяется на двоих. Они не разрывают взглядов и видят, как чистейшее удовольствие в глазах любовника собирается в маленькие соленые капли и хтустальной дорожкой стекает по виску, прячась в волосах. Ради одного такого момента они они готовы идти друг за другом хоть в Аид, хоть на Олимп. — Ты лучшее, что было в моей жизни, Гефестион… — раньше такие признания давались царю с трудом, он всегда думал, что его возлюбленный и так знает о его отношении к нему. Но потери заставляют людей ценить то, что у них было, и Александр понял важность таких слов только после того, как потерял единственного человека, которому хотел бы их говорить. Хилиарх, обессиленно лежавший у него на груди, поднял голову и ласково улыбнулся. — Как и ты — в моей, Ксандр. — Мне так жаль, что я не успел сказать тебе все это раньше… я так поздно это понял, Гефестион, все наши победы, завоевания… — Я знаю, Александр! Кто, как не я, знает, как много это значит для тебя. — Нет, Гефестион. — царь одной рукой крепче обвил талию возлюбленного, а другой мягко коснулся его щеки. — Я был глупцом, ослеплённым амбициями и детским стремлением доказать свою значимость. Все наши победы, все земли, которые мы завоевали, народы, которые мы освободили, богатства, которые мы добыли: все это имело для меня смысл лишь потому что ты всегда был рядом со мной. Помнишь, как мы въезжали в Александрию? Бок о бок друг с другом, я мог дотянуться и взять тебя за руку, так близко ты был! И это был триумф не царя, а нашей с тобой преданности друг другу, наших общих идеалов, которых мы всегда достигали вместе… Ахиллес не совершил бы свои великие подвиги, если бы не чувствовал каждую секунду своей жизни любовь и поддержку Патрокла. Я бы не построил империю, если бы не чувствовал, что ты веришь в меня. Гефестион поджал губы, сдерживая рвущиеся изнутри чувства. Он уткнулся носом в тёплую излучину плеча, гладя ладонями упругие бицепсы и целуя Александра в шею. — Сердце мое… — Когда-то давно, ещё в Миезе, Аристотель сказал мне, что любая победа македонского царя не должна принадлежать ему одному, ибо великие дела монарха — это цвет, выросший из веры народа в своего вождя. Империя, которую мы создали, принадлежит всем народам, ее населяющим…, но победы Александра — мужчины, а не царя — принадлежат только тебе, Гефестион. — Прекрати, Ксандр… — сорвано попросил хилиарх, сжимая любовника в объятиях. — Прекрати, пожалуйста… — Я всегда тебя любил…люблю и будy… Не в силах больше слышать эти слова, Гефестион резко поднял голову и поцеловал так, словно хотел забрать весь воздух из его легких. Александр был удивлён, но лишь пару секунд, затем не без радости отдался во власть влажных и отчего-то соленых губ.