Ты приснишься мне, Ada?

Огонь в камине шипел и потрескивал, яркими всполохами выхватывая из темноты ночи, как кусочки мозаики, сложный рисунок на каменных плитах пола, цветные нити гобеленов, и как-то неуверенно и опасливо, будто нарушая чужую тайну, освещал темную одинокую фигуру, неподвижную, скорбную, застывшую… Алая мантия сбилась в сторону, обернувшись вокруг ножки кресла… Руки сжаты так, что костяшки пальцев побелели… Прекрасные длинные волосы, которые, казалось, Итиль посеребрила своим светом, в беспорядке спадают на плечи… А он смотрел перед собою мутными глазами, как будто был и не здесь вовсе, а где-то далеко, на границе реальности и иллюзии, балансируя на той невидимой черте, которая призрачно разделяет сумерки и непроглядную тьму. Тяжелый груз мрачных воспоминаний и кошмары, рождаемые этой жестокой, беспощадной памятью, неумолимо превратили его дни и ночи в нестерпимую пытку, мучая болью, от которой внутренность плавится, как кипящая лава, а лицо застывает в ледяной гримасе… Огонь в камине танцевал, а он так и не мог согреться. Или остыть. Так иногда, окуная руки в воду, не можешь в первое мгновение понять, опалила ли она холодом, или нестерпимо горяча. Вот и он до сих пор не может понять, огнем ли обжигает память либо заковывает в лед, заставляя застыть, замереть, оцепенеть… А через открытое окно лились звуки июньской ночи, пение цикад, и сладкий, пьянящий, дурманящий голову запах липы, смешиваясь с ароматом ночной фиалки, отравлял кровь и заставлял опять вспоминать такое короткое счастье и боль от утраты, которая не оставит его до конца вечности… Благословен дар памяти, ниспосланный эльфам! *** За окном шумели липы, шумели громко, шумели весело, шумели неумолчно, как будто им и дела нет до бед живущих под светом Анора. Сколько не прислушивайся, не услышишь ни печали, ни горести в шелесте листьев этих дерзких красавиц, беззаботно разливающих дурманящий аромат своих цветов вокруг дворца. Молчаливого, пустынного, мрачного… Лишь таур этого Леса, Ар-Трандуил, чувствовал прикосновение своих зеленых подданных к своей фэа, словно, не имея слов утешения, они стояли рядом, стояли стеной, стояли непоколебимой мощью, отдавая свою вековечную силу этой измученной душе, не давая полностью провалиться во мрак отчаяния, в котором нет ни малейшей надежды, лишь скорбь и теснота… Трандуил смотрел прямо перед собой, взгляд был расфокусирован, даже ресницы почти не вздрагивали, открывая холодную и печальную голубизну льдистых глаз. Лицо лесного короля не выражало ничего. Так смотрят статуи на могильных надгробьях людей — на лицах обманчивый покой, но от всей фигуры веет горем, скорбью и смертью. Бесшумно отворилась дверь, и эльф в одеждах лекаря скользнул в кабинет лесного короля и молча склонил голову перед владыкой. Трандуил с усилием перевел взгляд на вошедшего, моргнул. По его лицу неуловимой тенью пробежал отблеск — сложно сказать какого чувства — надежды? страха? отчаянья? боли? Но он тут же исчез, скрытый привычной бесстрастной маской холодного владыки. Так иногда теплое живое дыхание туманит зеркало, но дымка неуловимо быстро пропадает, открывая холодный блеск стекла. — Как…? — голос короля был больше похож на сип. — Принц все еще без сознания, улучшений нет, — бесстрастно прозвучали слова и упали в тишине, как будто сделав ночь еще темнее, еще мрачнее, еще беспросветнее. — Ваше Величество, пятые сутки на исходе… Аранен пока жив, но ему не становится лучше, его руки остывают, губы бледнеют… Мне больно говорить это, но вероятность неблагоприятного исхода растет. Душа аранена может отлететь… Сложно сказать, какой реакции на сказанные им страшные слова ожидал главный лекарь: владыка лесных эльфов был далеко не импульсивен, но и эмоций был не чужд. Но к такому эльф точно был не готов — к тишине, ватной, тяжелой, вязкой, в которой не слышно даже дыхания. Только липы за окном, казалось, зашелестели еще громче, как будто внезапно налетевший резкий порыв холодного ветра безжалостно сминал невидимыми пальцами нежную зелень их молодой листвы, неумолимо срывал ее, кружил и бросал, как будто натешившись. Повинуясь едва заметному взмаху королевской руки, эльф с поклоном покинул покои. А Трандуил так и не пошевелился. Откуда тебе знать, добрый лекарь, что и без того измученную скорбью душу твой приговор придавил каменной плитой так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть стало невозможно, что бессилие разлилось внутри крепкой отравой, что челюсти свело судорогой так, что невозможно стало разжать их. Так весною, невидимо глазу, бурлит вода подо льдом и вдруг ломает ледяную толщу, прорываясь наружу, сметая все на своем пути. Так встрепенулся Трандуил, вскочил, роняя стул, и выбежал вслед, едва не сорвав дверь с петель, с разрывающим душу криком:  — Леголас! Что сломалось в тебе, Бурная весна?