Ты приснишься мне, Ada?

Покои аранена находились в противоположной части королевского крыла. Немногочисленные эльфы, попадающиеся на пути в переходах, едва успевали узнать в стремительно несущемся навстречу вихре его королевское величество Владыку Трандуила и почтительно склониться перед ним. А он, всегда с достоинством шествовавший по дворцу и не позволявший себе ни малейшего отклонения от придворного этикета, бежал со всех ног, путаясь в полах своего длинного одеяния, спотыкаясь и едва не падая на поворотах, бежал туда, где умирал его сын. Бежал и проклинал себя за то, что сделал все, чтобы отдалить сына, даже покои ему выбрал с расчетом, чтобы как можно большее расстояние было меж отцом и сыном, наивно полагая, что несколько коридоров и переходов смогут разделить их. Глупец! Но приближаясь к покоям принца, Трандуил бежал все медленнее, потом перешел на шаг, а у дверей и вовсе остановился. Вот они покои. Там за дверью лежит его сын, там умирает его сердце, а он стоит вне, несмело касаясь пальцами резной дверной ручки, как будто не имея ни силы, ни смелости войти внутрь… Сердце его гулко билось в груди, в висках стучал молот, дрожали искусанные в кровь губы. …Однажды он уже стоял вот так перед закрытыми дверями, за которыми она умирала… Боль, такая знакомая, такая жгучая и нестерпимая, вновь обожгла, как обжигает удар бича обнаженную кожу. Перед глазами поплыли круги, из горла вырвался короткий сдавленный полувсхлип-полувздох. Но почему-то от этой накатившей боли сознание прояснилось. Трандуил потряс головой, отгоняя от себя дурноту, и медленно вошел внутрь. В покоях царил полумрак. Свечи были погашены, лишь несколько ламп под абажурами испускали мягкий свет, который едва подрагивал, когда поток воздуха наполнял комнату через приоткрытое окно. В алькове стояло ложе, казавшееся слишком большим для маленького бледного эльфа, который лежал неподвижно, укрытый одеялом, и как будто терялся в объятиях этой огромной постели. «Леголас…совсем еще малыш…», – пронеслось в голове Трандуила. Двадцать три года – разве это срок для вечной эльфийской жизни? Это Младшие дети Единого в таком возрасте вступали в пору расцвета своей силы и молодости, в пору сознательности и получали право самим распоряжаться своей жизнью. А о Перворожденных песня Эру звучала по-другому. Вот почему эльфы, чей век был неизмеримо длиннее людского, взрослели медленнее. Пожалуй, если бы сейчас Леголаса увидел кто-то из людей, он дал бы ему не более шести-семи лет человеческого возраста. Ему бы сейчас видеть сны о своих детских приключениях, о том, что веселого произошло за день, или какие шалости он вытворит завтра, пугая нянек и приводя в ужас наставников. А он лежит в пугающей неподвижности, без сознания, а душа его на пути к чертогам Намо, и жизнь, которая должна была длиться тысячелетиями, грозит оборваться, едва-едва начавшись. У изголовья постели сидела эльфийка. Она даже не оглянулась на вошедшего. Ее рука поглаживала лоб аранена, а губы тихо шевелились, слагая едва слышный целительный напев. Под глазами ее залегли глубокие тени, черты лица заострились. Не потому ли прятала она глаза за пушистыми ресницами, чтобы не отразилось в них отчаяние, с которым с каждым проходящим часом все труднее было бороться? Но что толку от ее отчаяния? Разве поможет оно юному аранену, чья душа бродит в темноте, не желая откликаться на ее зов, не спеша возвращаться к свету? Не сразу Трандуил увидел, что в комнате был еще один эльф. Он сидел прямо на полу у изножья кровати, скрючившись, подтянув колени к груди, вцепившись пальцами в волосы. От судорожной хватки пальцев его косы, всегда затейливо заплетенные, превратились в беспорядочно торчащие пряди, как будто он пытался вырвать их с корнем по одной, заглушая физической болью боль душевную. Трандуила опять обожгло, как от нового невидимого удара: слишком тяжело было видеть отражение своего страдания в других, как будто горе росло и умножалось, накрывая черной пеленою всех, находящихся рядом. Он сделал несколько шагов вглубь покоев, как неожиданно сидящий на полу эльф поднял голову и вдруг, сорвавшись с места, быстро подошел к своему королю. Странно было видеть со стороны эту картину: с таким выражением лица герои отчаянно бросаются на посмертные подвиги – закрывают своим телом друга от меча, штурмуют стены крепости, нимало не заботясь, что первыми падут от смертоносных ударов, отвлекают на себя противника, чтобы беззащитные успели спастись. Но, стремительно подбежав к Трандуилу, эльф и не думал нападать. Он на мгновение замер, а потом медленно опустился на колени, склонив голову. Лишь глухо прозвучало: – Это моя вина, Владыка. Я не уберег его… Я не осмеливаюсь молить тебя о прощении. Молю лишь о смерти… Покарай своей рукою… Или отправь в Мглистые горы: так я хоть у пары орков заберу их поганые жизни, перед тем как сам сгину… Лесному королю казалось, что каждое слово хлещет его, как бичом. Как будто обнаженную его душу невидимый враг рвет на ремни, медленно, обстоятельно, со зверским наслаждением, а ему никуда не деться, никуда не спрятаться, никуда не убежать от этой боли. Ведь до скончания вечности он будет помнить, как его друг, с которым в походах случалось делить последние крошки лембаса, стуча зубами, глотать из одной фляжки мирувор, пытаться согреться спина к спине у гаснущего костра, укрывшись плащами – его друг просил забрать его жизнь… Неужели и он в глубине души считал его лишь холодным владыкою, который, лишившись всех дорогих ему людей, который вот-вот, возможно, лишится и единственного сына, ради мести отправит на смерть еще и друга. Трандуил вцепился руками в плечи коленопреклоненного эльфа, с усилием заставил того встать на ноги и взглянуть в глаза своему Владыке: – Тогда ты давно уже должен был всадить мне в сердце клинок, Маглор. Ведь однажды я тоже не уберег твоего сына… … Жесток дар памяти, ниспосланный эльфам! Ведь и спустя столетия так легко перед глазами встают кровавые битвы Войны последнего союза. Когда в битве при Дагорладе пал Орофер, венценосный отец Трандуила. Когда при осаде Барад-Дура среди павших эльфов, командование которыми после смерти Орофера принял Трандуил, был и сын Маглора Талион. На мгновение друзья замерли, цепляясь друг за друга, пытаясь унять разлившуюся в сознании боль, пытаясь восстановить дыхание и выпрямиться. В это мгновение не было Владыки и подданного, были два эльфа, которые пытались справиться с болью, которую неизменно приносил дар совершенной памяти. Отпустив, наконец, плечи друга, Трандуил приблизился к ложу и взглянул на лицо сына. Бледная кожа, бледные слегка синюшные губы, светлые волосы, разметавшиеся по подушке, едва слышное дыхание… и пугающий неуловимый отпечаток приближающейся смерти на детском лбу, к которому так нежно прикасается рука целительницы… – Айре…покажи мне… И рука аккуратно откидывает одеяло, обнажая хрупкое детское тело, на котором двумя белыми пятнами бросились в глаза салфетки с целебной мазью, приложенные к ранам на плече и в боку. Трандуил аккуратно приподнял ткань и сжал зубы до хруста в челюсти: отвратительные коричневые волдыри, наполненные темной жидкостью по краям ран и сами раны – глубокие, темные, как будто древняя старуха разевает беззубый рот, кривя лицо в ухмылке – плоть отстает от них слоями, и, кажется, вот-вот истлеет до самых мышц. Неудивительно, что дитя без сознания. Ни один настой, ни одна целебная трава не снимет боль от таких ран. Лучше уж ему быть в блаженном забытьи, чем выть от боли. – Владыка, раны не самое страшное: при должном уходе они заживут, пусть и нескоро. Слишком много яда попало в кровь. Мы сделали все, чтобы вывести яд, но последствия уже успели проявиться. Взрослый, скорее всего, справился бы с такой дозой, но ребенок… Он дышит слишком слабо, но периодически начинает судорожно хватать воздух. Мы думаем, что из-за яда легкие не могут работать в полную силу. Есть вероятность того, что он просто перестанет дышать. … Ядовитые лихолесские пауки, мерзкие отродья Унголианты и Шелоб, размером с добрую лошадь, ядовитые, как гадюки! Они нападали на границах, атакуя неожиданно и внезапно. Воины расправлялись с ними, из последних сил пытаясь не допустить проникновения этих тварей в лес, но сил сдерживать натиск уже не хватало, и они прорывались. Твари были умными: они прятались в самых диких чащах, в самых темных дебрях, оплетая деревья липкой паутиной и в этих гнездах плодя себе подобных. На эльфов нападали редко, чаще пожирали случайно зашедших вглубь леса крупных животных. Но Лес стонал от того, что в его недрах поселилась такая мерзость, а Владыка Леса слышал его стон, слышал его жалобы, но не мог помочь. С тех пор как на Амон Ланк опустилась тень Врага, его Лес Зеленых Листьев стал Лесом Великого Страха, и с каждым годом становился все более пугающим. А Тьма со стороны Дол Гулдура расползалась все дальше. И пять дней назад ее щупальца дотянулись в самое сердце Леса, прикоснувшись к юному сыну Лесного владыки. …Пауки напали неожиданно у Светлого озера, где маленькие эльфы играли со своими матерями и наставниками. Отряд лесной стражи среагировал быстро: воины отражали атаку тварей, пытаясь освободить проход во дворец, чтобы переправить женщин с детьми туда. Но пауки, которые обычно тупели от голода и раньше нападали, как придется, в надежде утащить кого-нибудь на еду, теперь действовали по-другому. Они не пытались утаскивать, они пытались пробиться к эльфятам, как будто чья-то злая воля толкала и направляла их. Они пробивались с яростной настойчивостью, несмотря на то, что воины безжалостно ранили и убивали их, бросались, как будто бешеные, прямо на клинки, сминая своими тушами эльфов и погибая под их стрелами и мечами. Айре, целительница и няня Леголаса, сжимала аранена в объятиях, готовая по первому приказу стражи броситься во дворец и унести его за неприступные стены в безопасность покоев, как вдруг что-то сильно ударило ее по голове, так сильно, что руки разжались сами собой, и меркнущее сознание успело ухватить, как ядовитые жвала, разрывая одежду, впиваются в нежное детское тело: тварь не собиралась его утаскивать, она хотела его покусать как можно сильнее. Маглор, командир лесной стражи и муж Айре, увидев, как паук набросился на Леголаса, выпустил стрелу, но было слишком поздно – на теле аранена расцветали, наливаясь багровым, два укуса. И вот единственный сын лесного короля лежит, разметав волосы по подушке, бледный, неподвижный, умирающий. Как двадцать три года назад лежала, умирая в родах, жена владыки. Внезапно на Трандуила нахлынула ярость: вот уже который раз он в мыслях назвал сына умирающим. Он пять дней безвылазно просидел в своих покоях, как статуя на могиле, скорбя и оплакивая свою потерю. Но Леголас еще не потерян! Он еще жив! Пусть и слабо, но он еще дышит. И Лесной владыка не отдаст сына тьме, не позволит его душе заблудиться в сумраке и выйти лишь на отблеск, светящий для фэа в чертогах Намо. Мудрые говорят, что фэа Перворожденных крепко держится за тело и не так легко готова покинуть его. И он будет звать душу сына, звать назад, звать до конца, звать, даже если взамен в чертоги Намо нужно будет отправиться самому. И взяв сына за руку, он позвал его… Впервые за двадцать три года он открыл свою душу, чтобы найти душу своего сына. Он с самого рождения не подпускал сына близко к себе, думал, что так спасает его от себя, от боли потери. Думал, что его собственный конец в войнах с Тьмой уже слишком близко. Не в этой, так в следующей битве он неизбежно падет, сраженный орочьим ятаганом или отравленной стрелой. Думал, что его сыну будет проще пережить смерть отца, не будучи сильно привязанным к нему. Он помнил, как сам захлебнулся в диком крике, согнувшись от непереносимой боли пополам и чуть не угодив под мордорский клинок, когда осанвэ донесло тихое: «Прощай, сынок!..», - и златовласый Орофер упал под натиском орочьей орды. Он думал избавить собственного сына от боли, а теперь проклинал себя за это: захочет ли теперь сын пойти на зов души своего отца, который с холодной отстраненностью когда-то закрыл свой разум и свою фэа от него? И в этих раздумьях, не желая рисковать временем, которое и так было упущено, король пошел на отчаянный шаг: он приказал Лесу позвать аранена через душу своего Владыки… И Лес подчинился. … Это была страшная пытка… миллионы голосов звучали в его голове… в ушах шумело… виски ломило… по затылку как будто дубасили гномьей кувалдой… по жилам огнем пробегали импульсы – Лес звал аранена, Лес не отпускал будущего Владыку. Но и не щадил Владыку нынешнего – каждое дерево, каждая, травинка, каждый зверь и каждая букашка звали душу принца вернуться к своей роа, звали многоголосым хором, звали немолчным лесным шумом, звали первозданной своей силой. И эта сила текла через Трандуила, через его руки касаясь юного принца. А король нимало не заботился, выдержит ли его собственное тело в этом потоке, не отлетит ли его собственная душа в водовороте зова Леса – лишь бы фэа Леголаса вернулась! Единственная мольба, слетающая с его уст: «Намо, Владыка душ, пощади, не забирай!» Вдруг ребенок, до этого лежавший неподвижно, открыл затуманенные глаза, вскинулся на подушках и, задыхаясь, начал глотать воздух, хрипя и сотрясаясь в приступе кашля, вырываясь из рук Айре и Маглора, пытавшихся удержать его за плечи. Вбежавший в покои королевский лекарь, попытался влить принцу в рот какой-то настой, но тот отчаянно мотал головой, выгибаясь в судорогах. Трандуил крепко держал сына за руки, не давая ему вырваться и причинить себе вред, сорвав повязки и растревожив раны, а зов Леса, перекликаясь с его собственной отцовской мольбой, все звучал, все звал его душу назад, к миру живых. … Все закончилось так же внезапно, как и началось. Аранен, обессилев, упал на подушки и вдруг, ясными своими глазами взглянув на отца, сорванным голосом прошептал: «Ada? Ты мне снишься?..»