Ты приснишься мне, Ada?

Как приятен душе долгожданный покой! Может, потому что на темно-синем бархате небес далеким нежным светом манят звезды, которые Варда Элентари зажгла для Перворожденных великими своими трудами. Может, потому милы так они сердцу, что воскрешают в нем восхищение и восторг, памятный от тех давних времен, когда глаза проснувшихся детей Эру устремились ввысь и залюбовались красотой звездных россыпей у серебрящихся вод Куивиэнена. И пусть с каждым веком, с каждым годом все сильнее искажается Арда, все больше Средиземье наполняется тьмой – светила, зажженные Элберет, сияют, как и прежде, своим незамутненным ясным светом, и Валакирка, переливаясь на ночном небосводе, напоминает о бессмертной надежде, о том, что враг однажды будет побежден. Как желанно душе умиротворение! Как легко укрывает оно собою, когда опасность отступила, когда смерть, столь несвойственная, столь противоестественная, но от этого ничуть не менее возможная, перестала маячить ужасающим призраком над душою твоего дитяти. Когда твой сын, не принятый смилостивившимся Намо в его чертоги, пребывает во владениях другого из братьев Фэантури – в светлых садах Лориена, Земле снов, владениях Владыки душ Ирмо и милостивой супруги его Эсте. Что снится тебе, сын мой? Какие воспоминания такой недолгой еще твоей жизни навевает тебе Ирмо? Пусть в грезах видится тебе лишь детская радость, лишь смех, пусть улыбнется тебе в твоих снах светлая Элберет, пусть фэа твоя танцует вслед за легконогою Нессой, пусть дремы твои раскрашены будут цветами, что распускаются от ясного взора Ваны. Мои же сны уже давно не светлы и не легкокрылы. Ведь не только ночи, полные ясных звезд, хранит моя память. Были бесконечные ночи и долгие дни, когда черные тучи ярости и гнева застилали небо, когда вода источников становилась красной от крови, когда земли не было видно из-за тел моих братьев, сраженных в битвах. И дорогие мне воспоминания перемежаются этими… беспощадно напоминающими о потерях… бередящими сердце… ужасающими душу. И никуда от них не скрыться, не спрятаться, не отгородиться. Они навеки, как клеймо, выжжены в моей памяти, как в гобеленах Гвир навеки запечатлена история Арды. И в дремах моих золотые нити радости слишком часто переплетаются с черными нитями печали по ушедшим моим друзьям, по погибшей моей возлюбленной. Лаэрмис, жена моя, как часто я вижу тебя во снах... Особенно сейчас, когда жаркими ночами липы разливают свой дурманящий аромат. И в ночных грезах я вновь вижу, как будто наяву, наш талан на самой высокой липе, куда мы так часто сбегали из дворца, чтобы всю ночь смотреть на звезды и любить друг друга. Я вновь во снах вижу твои глаза, когда ты, мило смущаясь и светясь радостью, тихо прошептала, что чувствуешь в себе новую жизнь. Светлая Элберет! Я вновь плачу от радости, вспоминая как впервые почувствовал фэа нашего дитяти, такую неуловимую, как трепет крыльев бабочки, как капля росы на лепестке лилии, но такую родную… Я вновь томлюсь, как томился тогда за дверями, когда ты давала жизнь нашему сыну. Я вновь холодею от ужаса, как в ту минуту, когда ощутил, что свет твоей фэа угасает… Я вновь и вновь в своих страшных кошмарах вижу тебя, как видел тогда, ворвавшись в покои, - видел тебя, бледную, обессилевшую, обездвиженную… и в этом засилье белого – кровь, много крови… Перепуганную Айре, держащую тебя за руку… лекарей, пытающихся остановить кровотечение… И твой едва слышный шепот: «Он живой!» Я вновь рыдаю, захлебываясь слезами, как рыдал в ту ночь, когда душа твоя отлетела в Чертоги Намо. А рядом со мною плачет мой сын. Мой новорожденный сын, который никогда не узнает своей матери, не вспомнит тепла ее рук. Но и не вспомнит боли от утраты. Не будет рыдать от бессилия и отчаянья, потому что никогда в ночных дремах не вернется к нему это воспоминание. Оно будет мучить лишь меня. И вновь я проснусь на пропитанной слезами подушке от отзвуков своего крика. О беспощадный дар совершенной памяти, ниспосланный эльфам! … Я дал сыну имя Леголас – Зеленый лист из Леса Зеленых Листьев. Мудрые говорят, что наши судьбы вплетены в судьбу Арды. Возможно, наше счастье в том, чтобы связывающих нас с миром золотых нитей было так бесчисленно много, чтобы, когда некоторые из них начнут заменяться черными от неизбежных горестей и потерь, настигающих нас в столь долгой жизни, золотой узор судьбы не потускнел и продолжал искриться незамутненной радостью, как в ранние дни босоногого детства. Пусть имя твое свяжет тебя неразрывно с каждым деревом, с каждым кустом, с каждой травинкою моего Леса, пусть, когда придет время мне уйти в Чертоги Намо – а я чувствую, что это будет уже скоро – пусть тогда Лес признает тебя своим Владыкою, пусть вечная сила жизни, дарованная ему Йаванной, вольется в тебя и удержит, если вдруг однажды собственных сил тебе будет недоставать. Сын мой, ты от рождения связан с Лесом. Он, Айре и Маглор воспитывали тебя и хранили до этого дня. Каждый эльф в моем дворце, в целом лесном королевстве, как мог, старался выразить тебе любовь, которой было переполнено его сердце – ведь ты надежда, ты ответ Эру на наши призывы; твое рождение вселяло во всех нас упование, что Единый не оставил нас, что слышит даже в дни мрака, что не вечно тьме наполнять нашу землю… А я стоял в стороне. Я приказал внушать тебе, что, прежде всего, я твой король и владыка, коим являюсь для любого своего подданного, и только потом твой отец. Днем я смотрел на тебя холодным взглядом, пытаясь за ледяной маской спрятать свою любовь, а по ночам приходил к тебе в покои, чтобы целовать твои маленькие пальчики, чтобы перебирать твои волосы, чтобы слушать, как мерно стучит твое сердечко… А ты думал, что я тебе снюсь… Я так отчетливо помню тот день, когда ты уже подрос достаточно, чтобы тебе позволено было присутствовать на празднике. Я смотрел на тебя, сидящего напротив меня в другом конце длинного стола. Смотрел и тихо гордился тобой, втайне наблюдая, как ты с милой важностью пытался вести себя достойно своего титула наследного принца. Как отчаянно я завидовал Маглору, который незаметно сжимал твою руку, ободряя и поддерживая. Как я хотел быть там, рядом с тобой, шептать тебе, что все хорошо, что ты молодец, что не нужно смущаться. Но я сам лишил себя этого права, чтобы в свое время лишить тебя боли по ушедшему отцу. Так будет лучше. Все, что я мог тогда, - это незаметно следить за тобой глазами, не понимая, отчего на лице твоем вдруг проступило такое сосредоточенно-напряженное выражение, отчего пальчики твои сжались в кулачки. Я с любопытством гадал, о чем ты думаешь, как вдруг через осанве мощною волною меня накрыло и оглушило твое «Ada, я люблю тебя!» Тогда ты впервые потянулся ко мне через осанве. Я знал, что однажды это произойдет. Я ждал этого со страхом, но я все равно не был готов. Твои мысли, направленные в мой разум, многократно усиленные правом крови и моей отчаянной, хоть и невидимой любовью к тебе, обрушились на меня, как среди знойного лета обрушивается ливень на иссушенную зноем землю. Как желанны мне были твои слова! Как ждала и надеялась на них моя душа! Но мой разум вновь напомнил о неминуемой боли, которую ты испытаешь с моим уходом, которая будет преследовать тебя всю вечность. И виной этой боли буду я – потому что позволил тебе любить. И тогда невообразимым усилием воли я оттолкнул тебя и закрыл свой разум от осанве. Мне хотелось кричать на все мое лесное королевство: «Я так люблю тебя, сынок!» А я лишь из-под опущенных ресниц беспомощно наблюдал, как, ошарашенный, ты в растерянности опускаешь голову и часто-часто моргаешь ресницами, чтобы смахнуть подступившие слезы. Я беззвучно выл от собственного бессилия, но думал: «Пусть лучше маленькая боль сейчас, чем беспросветное горе потом». И никто тогда не догадался, что за непроницаемой маской холодного владыки скрывался отец, чье сердце захлебывалось от пытки, сгорая в огне любви к сыну, которую он запретил себе проявлять. Тогда ночью я пришел к тебе и, целуя дорожки от непросохших слез на твоих щеках, до рассвета шептал, как безумный: «И я люблю тебя! Я так люблю тебя, сын мой!», кусал до крови губы и заламывал пальцы, когда ты во сне тихо всхлипывал: «Ada!..» …И вот сейчас, раненый, измученный лихорадкой от паучьего яда, ты спишь у меня на руках. А я качаю тебя в объятиях, как будто ты еще совсем малыш, и шепчу на ушко: «Сыночек!..» И нет во всей Арде той силы, которая заставит меня отпустить тебя. Я буду с тобой не только ночами, а в каждом дне, буду рядом, буду так близко, насколько смогу. И даже если придет тот день, когда мой дух покинет роа и устремится в Мандос, даже тогда я буду приходить к тебе в твоих снах и шептать: «Я люблю тебя, ion nin!»