правила поведения в библиотеке

Кварц ожидаемо предлагает ей встречаться. Для Лапис это как шоколадкой угостили — она пожимает плечами, не думая особо, соглашается будто невзначай, подкрашивая ресницы. Хуже точно не будет, а банальные инстинкты у Лапис всегда работали лучше всего — в замкнутом пространстве секса охота всем, а когда повсюду парочки и скомканные записки, тайны императорского двора и недвусмысленные признания на тротуаре баллончиком, вдвоем выживать проще. Ну, Лапис в это верит. Кварц верит всему, что скажет Лапис. Лапис в принципе-то не очень разговорчивая — снисходительно хмыкает, когда Кварц жмется ближе под одеялом, откидывает водопад волос за спину, когда Кварц неловко приобнимает ее за плечи в общей гостиной. Посвящает ее в прелести и особенности однополой связи, не афиширует отношения широко и крепко-накрепко запрещает Кварц. Все смотрят на них, беспечных лучших подруг с библиотеки, но никто на контакт не идет. Лапис прячет хищный оскал за стойкой нюдовой помадкой, подтачивает стальные когти алмазными пилочками. До сих пор никого достойного, равного хотя бы. Размеренная хомячковая жизнь так колесо и не раскручивает — за летом приходит тянучая осень, новые предметы, следом зимний семак сыплет снег на беретик Лапис, разводит их по факультативам. Лапис предельно комфортно в таких плоских и заезженных отношениях — Кварц ее боготворит, Кварц не вызывает у нее никаких чувств. Вообще. Даже с парнем, которого Лапис бросила за час до начала первого учебного дня, было чутка повеселее. Остальных Лапис уже плохо помнит — сбилась после сотого или сотой. Нет, Кварц милая, нереально милая — добрая еще, мягкая со всех мест и честная до тошноты. Такую как Кварц обычно увозят на знакомство с родителями, такую как Кварц берегут до свадьбы и на руках носят, да только это Лапис все — такую как Лапис жестокий мир наотмашь бьет по тоналке. Такую как Лапис подарки судьбы обходят стороной. Постепенно Лапис замечает за собой тикающее раздражение в противовес всей этой Кварцевой хорошести и правильности. Она сознает, что еще никому не позволяла так долго целовать себя в губы ночами и брать за руку под партой, что Кварц воистину дышать без нее не может и чуть ли хвостом не машет при ее появлении в аудитории. Лапис не выказывает ни малейшей слабинки, ничем себя не выдает — ее домашка для Кварц как всегда безукоризненна, ее поведение нейтрально, поступки рационально выверены и отрепетированы. Никакой импровизации, никакого недовольства. Лапис знает, что ей не влезть в шкуру безупречной девушки для хрустального цветка по имени Кварц Призрак. Лапис знает, что за это выпьет Кварц до дна, высосет ее трепетную душонку без остатка. Так сменяется еще один семестр, и Лапис перебарывает себя и гладит Кварц по волосам почти правдоподобно, почти любовно — как будто в груди у нее не смерзшийся клубок змей, а что-нибудь живое, что-нибудь сопереживающее. Как будто Кварц хоть немножечко ей небезразлична. Лапис терпит, Лапис играет свою роль мастерски, сносит тонны Кварцевой привязанности через боль, уверяет себя, что на безрыбье и рак — рыба. На приглашение погостить у Кварц весенние каникулы Лапис вежливо отказывается, остается в общаге и всю неделю сидит безвылазно на балконе. Не отвечает на тысячный звонок матери, закрывает выключенный телефон в тумбочке и поднимает ноющую голову на небо, водит по проступившим звездам пальцами. Они светят ей с жалостью, складываться в созвездия не хотят. На мраморной скуле Лапис разбивается первая за год слеза.

***

Второй курс распускается для нее радужным калейдоскопом — у Джейд в журнале группы плюс три строчки, ибо Конго-сэнсэй отменил вечернее отделение и силком перевел засонь и лентяев в первую смену. Новое лицо, правда, пока всего одно — кругленькое и радостное, с почти видимым стикером ЕБОБО на лобике. Ее зовут Фосфофиллит, и Лапис тайком гуглит ядреный оттенок ее шевелюры, даже не пытается выговорить столь нелепое имечко. Что-то подсказывает ей, что Фос и Кварц сразу подружатся, одного поля ягоды. Лапис не смешно от таких открытий — плевать даже. В кафетерии Кварц подбегает к ней, лезет обниматься — Лапис вымучивает из себя склизкую лыбу, похлопывает ее по спине, отстраняется первой. У нее на подносе желе и десерты, стакан колы — прощай, питьевая. Лапис покупает себе собу и крейсерской походкой уходит к столу в углу — ее привычное скромное местечко для слежки за всеми сразу никогда не занято, будто проклято. Ей не по себе от одного случайного взгляда на сияющую от счастья Кварц. И тут происходит нечто необыкновенное — вернее, это самое необыкновенное врывается в столовую разъяренным локомотивом и по прямой топает к холодильникам. Лапис перестает жевать — вот она, точно она. Девушка с кислотой на дне докрасна карих глаз, девушка с движениями резкими, отрывистыми, пламя в бокале, коктейль Молотова на разлив. Вот та, ради встречи с которой Лапис выжидала год и не умирала в библиотеке от безделья, перебивалась пустышкой Кварц и чуть ли не выташнивала ее невыносимо скучную любовь, вот она, наконец-то. Лапис смотрит на нее, приоткрыв рот и едва палочки не выронив, — красивая, бесконечно красивая, ноги длинные, идеально белая кожа, волосы рыжие падают на лицо. И взгляд, о этот взгляд — жжется, колется. У Лапис от ее перечной ауры мурашки по затылку, ртутные шарики отскакивают по кафельной плитке, температура поднимается. Незнакомка с опасностью вместо парфюма проносится мимо столика Лапис и Кварц, не обращая ни на кого внимания. Лапис испытывает что-то вроде благоговения. — Сэмпай? — Кварц выдергивает ее из ступора, кладет ладошку на колено. Лапис чуть ли не стряхивает ее с себя. — Вы знакомы? — А? Нет, впервые вижу, — оправдывается Лапис невпопад, возвращается к трапезе. У нее горит лицо и предательский румянец кусает за кончик носа, но Кварц не прикапывается. Кварц неудобные вопросы не задает. — Это Циннабар, она же к вам с вечерки перевелась, — между делом бросает Кварц, доедая свое пирожное в стаканчике. Лапис остро вскидывает взор из-под челки, выпрямляется — к Циннабар подсаживается, ха, Фосфофиллит. Лапис готовится к огненному шоу, но вопреки ее ожиданиям ничего не случается — Циннабар ее не прогоняет, только бурчит что-то себе под нос и очаровательно заправляет длинную прядь за ухо. Лапис недоумевает. Циннабар занимает ее разум на девяносто процентов — на оставшихся десяти Лапис Лазули как-то посещает дополнительные пары по химии, отсиживается в библиотеке, перебирая весеннее поступление учебников, пока Кварц и Фос пересдают математику. Лапис наблюдает за Циннабар умело, скрытно — на парах с утра Циннабар злее уксуса, не влезай — убьет. У одной Фос, кажется, самосохранение отсутствует напрочь, потому что она громко зовет Циннабар гулять и разрисовывает ее тетрадки гелевыми ручками, получает за это пиздюлей. Циннабар курит безумно много, часто, бегает за спортзал на большом перерыве и даже не прячет сигареты в рюкзаке, щелкает зажигалками за три минуты до звонка. Лапис трезво оценивает свои шансы, Лапис с ума сходит от желания заполучить такой экземпляр в свою коллекцию — ходячее совершенство, живая киноварь с быдляцким характером. Цундере разной степени запущенности у нее уже были — и девушки, и парни, однако Циннабар — нечто совершенно потрясающее, сверкающее серебром и распугивающее медуз в пруду одним своим неотразимым видом. Лапис вздыхает томно, глазеет на нее сверху вниз в зарешеченное библиотечное окно. Думает, что тоже должна научиться курить. Или притворяться дебилушкой а-ля Фосфофиллит. Где-то посреди майской теплыни Лапис несознательно обзаводится удобными привычками — скрываться от Кварц за отговорками типа простыла или проспала, пропускать совмещенные занятия, не отвечать в лайне. Всякое желание взаимодействовать с Кварц угасает в ней в обратной пропорциональности разгорающемуся интересу к естественно рыжим волосам Циннабар, ее усталым плечам и вечным синякам под глазами — то, что Циннабар рыжая от природы, Лапис почему-то обожает больше всего. Открывает это случайно, посреди первой продуманной попытки наладить контакт. Лапис выныривает из полумрака за колонной как раз вовремя, чтобы перехватить приземлившуюся посмолить Циннабар — так близко еще не подходила, так не нервничала ни разу за свои девятнадцать лет. Циннабар приподнимает полупрозрачную бровь, фыркает норовисто, стоит Лапис ссыпать синее полотно волос на левое плечо и поднести огонек зажигалки к ее незажженной сигарете. Циннабар молчит и раскуривает со вкусом, надорванные пальцы не гнутся и яркие пряди словно кровью струятся по шее — Лапис отмирает, тоже достает тонкие дамские. После небольшой тренировки у нее уверенно получается не кашлять после первой затяжки, и она хлопает накладными ресничками до бровей и чуть наклоняет голову, провоцирует языком тела, как только она умеет. Они с Циннабар наконец-то наедине, наконец-то без свидетелей. Либо сейчас, либо никогда. — Лапис Лазули, — напоминает Лапис ненавязчиво, изящно подает руку так, чтобы не дрожать от восторга. Циннабар слизывает шелушинку с нижней губы, смотрит безучастно ей в лицо сквозь пелену красного. Так и не дотрагивается до протянутой ладони Лапис. Мгновение Лапис чудится, будто Циннабар уже ее насквозь видит, будто она уже позорно провалилась. — Циннабар, — она затягивается сразу до фильтра, берет вторую — сигареты у нее крепкие, мужские, голос хрипловатый, как огрубевшие от морской воды камни. У нее золотистый отблеск в волосах и нежный пушок у висков, полутона рыжего и мягкого карминового на макушке, микс медно-оранжевого у корней, выгоревший алый на кончиках, словно она вообще никогда не красилась, ноль косметики, ноль бронзера. Только веснушки серые по носу и лбу и заживающие царапины по линии челюсти. Циннабар красивая столь сырой, агрессивной красотой, что завороженная Лапис забывает, что собиралась сказать. Сигарета ее тлеет на ветру, Циннабар излучает розоватое свечение в солнечных лучах. В обед здесь никого нет, и у Лапис минута, чтобы родить хоть какую-нибудь идею. Интуиция подсказывает ей, что не сегодня, но она готова попробовать еще раз. — Как насчет… — начинает она, но тут Циннабар тушит бычок носком лофера и отпинывает к мусорке, поднимает руку, чтобы остановить ее на полуслове. Лапис давится дымом, застывает в растерянности. Циннабар вдруг взирает на нее холодно, отрешенно — как сама Лапис привыкла обдавать презрением отвергнутых поклонников и особо назойливых бывших. Как ушатом ледяной воды, как обухом по голове. — Нет, — категорично припечатывает Циннабар. Она не уточняет, что именно «нет», и перманентное ли это «нет» или же спонтанное, или же Лапис лучше убираться подобру-поздорову и не вылазить из-под библиотечных полок. Циннабар уходит, не оборачиваясь. Лапис глотает шок медленными глотками, зажимает прогоревшую сигарету в кулаке. Фос выскакивает из главного холла, бежит к Циннабар с воплем ликования, прыгает на нее, промахиваясь и впечатываясь лицом в каменные плиты аллеи. Лапис отступает обратно, в тень, сощуривается на них. Наблюдает, как Циннабар наклоняется, чтобы поднять разбившиеся культяпки Фос, как матерится в голос при виде ее окровавленных коленей и локтей. Как что-то говорит ей уже тише, как смахивает грязь с открытых ран и ведет ее в медпункт к Рутил. Лапис не упускает ничего, ни одного взгляда, ни одной мелочи. Лапис делает выводы. Нет, значит. Еще посмотрим, кто кого.