правила поведения в библиотеке

Каирнгорм уезжает из кампуса, ничего никому не сказав. Лапис курит одну за другой на балконе, смотрит, как он выносит на крылечко чемодан и решительно отбывает за ворота, уносит с собой на рукаве кусочек души Лапис размером с галактику. Лапис роняет пепел ему вслед, гадает, увидит ли его снова или же надежды нет. Впрочем, она не отпирается — заработала все до последней мелочи, сама во всем виновата. Она не пытается останавливать его, писать ему во все мессенджеры, названивать, потому что смысла нет — Каирнгорм гордый, уязвленный, Каирнгорм даже не станет ее слушать. Лапис отчаянно думает, как все исправить иначе, как достучаться до него и вымолить хотя бы мизерный шанс, и есть ли резон ждать, пока он отойдет, и как жить дальше, если он никогда не оправится с такого предательства. Каирнгорм ей действительно нужен, очевидно же — это Лапис с ее черным талантом все портить, проклинать себе во вред, настраивать против себя весь мир. Теперь мир ее собрал вещи и слинял по ту сторону — теперь ей осталось пожинать плоды своих трудов, копаться в себе раз от раза, вылавливать ошметки самообладания и сознавать, что Каирнгорм никогда ее не простит. Она просто этого не достойна. Такого как Каирнгорм, его любви, его доверия. Как раньше уже не будет. Лапис восседает на руинах самой себя, комкает пачку Seven Stars негнущимися пальцами. Выкидывает прям из окна вместе со всей коллекцией зажигалок, бросает вниз на плитку, чуть не сигает следом с четвертого этажа. Циннабар палит за ней со своего углового балкона, перегнувшись через перила, кажется, окликает ее вполголоса. Лапис молча задвигает дверь, ложится на пол без сил. Пропускает учебу. Ей больше ничего не хочется — директ ее завален сообщениями от Фос, в осиротевшую комнату к ней то и дело кто-нибудь стучится, но ей нет дела ни до приближающегося диплома, ни до ее любимой библиотеки, ее детища, ее призвания. Пропади все пропадом. Раз в день она ходит в кафетерий на автомате, прилежно посещает пары, сидит как овощ на первом ряду и пялится в одну точку — краситься и наряжаться ей тоже впадлу, сторонние шепотки за спиной ее не заботят. Она понимает, чего все это время так боялась — минус Каирнгорм, и в ней словно рубильник сорвали, словно выключили волю. К ней подсаживается кто-то — то ли Циннабар, то ли Фос, сквозь упавшие на лицо волосы не разглядеть, но она медленно встает и ливает посреди лекции, не обращая внимания на пораженного сэнсэя. Все равно никакая информация в голову не лезет — там болтается ее собственное «никогда», погубившее Кварц, вперемешку с Каирнгормовым «одна», там Каирнгорм падает оземь с окровавленным лицом, рыдает сухо, бессловесно укоряя ее, одно и то же по кругу. Лапис догорает синхронно с сентябрем, закручивается в узел из печали и рекурсии, скучает по Каирнгорму сильнее, чем могла себе представить, больше, чем могла бы вынести. Так проходит неделя — Джейд созванивается с его родителями, сообщает в группе, что Каирнгорм с чего-то решил взять академ за полгода до выпуска. Все переглядываются, косятся на Лапис — Лапис вцепляется в краешек парты со всей дури, окончательно доламывает маникюр. Циннабар идет за ней следом до общаги, не отстает даже на этаже — Лапис хлопает дверью прям перед ее носом, запирается на ключ изнутри, кричит в подушку долго, пока голос не кончается, пока не становится нечем дышать. У нее здесь всюду пустяковые подарочки от Каирнгорма, на столе в вазе до сих пор благоухают принесенные им девять дней назад белые розы, на шее висит его кулон в форме переплетенных бесконечностей. Самобичевание и тревожность приводят Лапис к злости, ярость оборачивается для нее разорительной многочасовой истерикой с расшвыриванием вещей по комнате и метанием цветов в стены. Немые вопли и припадки сменяются истощением, морфируют в трудную глухую тишину — вместе с усталостью приходит смирение, вместе с отчаянием к ней возвращается боль. Боль становится точкой невозрата, пунктом назначения. Лапис позволяет этой боли обнять себя, утолить неиссякаемый источник грусти — к утру буря нежданно утихает, дает место спокойствию, штилю. Лапис принимает эту новую слабость, дает ей угнездиться в оболочке старого сияющего тела. Она отпускает Каирнгорма. Ну, ей тяжело, хуже, чем когда-либо, хлеще, чем можно было представить, но такова ее судьба. Такова цена расплаты за ошибки. Лапис складывает их в коробку рядом со своей отрубленной головой, облепляет цветными стикерами, чтобы не забыть где какая, прячет где-то на верхних полках в библиотеке. Вторая неделя без Каирнгорма кончается. Лапис полностью свыкается с исходом проигранной партии. Ночами она просыпается от ярких видений — длинные мелированные пряди, прикрытый светлой челкой левый глаз, шрам на переносице. В ее снах у Каирнгорма и Кварц Призраков одно и то же лицо, что, в принципе, неудивительно — они двойняшки и в реальной жизни, не настолько идентичные, как девочки Аметисты, но несравнимо похожие, созвучно разные. Оба навещают ее привидениями у кровати, оба с осколками сердец в руках — где-то там, в сверкающих кусочках и пайетках у них нарезано и темно-синее, исколотое шипами сердце Лапис. Наяву она по-прежнему одна. Каирнгорм не заходит в соцсети. Стадия принятия застает ее все еще малость неудовлетворенной. Да, она отдает себе отчет, не винит никого в произошедшем, но не отказывается от идеи вернуть его — может, не в этом году. Или даже не в следующем. Не в этой жизни, не здесь, не сейчас, но когда-нибудь, в каком-нибудь свернувшемся пополам закутке вселенной на краю кротовой норы, где они будут вдвоем, и ни условия, ни недостающие половины уравнений им не помешают — Лапис останавливается, как вкопанная, лупит себя учебником в темечко. В терпилы она не записывалась, да и без Каирнгорма уже не может нормально функционировать. На закате тринадцатого дня Лапис приходит в библиотеку думать. Дает клятву запереться тут, пока не одолеет внятный ответ. Ответ нисходит на нее с двух сторон — вновь внезапно, вновь оттуда, откуда наименее хотелось. Она сидит за столом, ровно в той же позе, что и Каирнгорм на ее казни — не видит, только слышит, как кто-то приближается. Шорох резиновых кед по плитке, стук каблуков лоферов, запах улиточного муцина — слева и справа отодвигаются стулья, на одно плечо кладут теплую руку, по второму похлопывают легко, невесомо. Лапис нехотя отдирает одеревеневшие ладони от лица. — Я вас ненавижу, — чистосердечно признается она — но это естественная реакция, аффект, это в порядке вещей. Циннабар отводит присохшие пряди с ее лба, хмыкает неопределенно. Фос улыбается лучезарно, в наиболее бесячей манере, ставит перед ней горячее бенто с приклеенной упаковкой одноразовых палочек. — Мы знаем, — она не кажется хоть сколько-нибудь огорченной или обиженной этим непреложным голым фактом. Лапис не в силах заставить себя взглянуть на них. — Ничего страшного, — поддакивает Циннабар, снимая с бенто крышку. В прохладный воздух над ними поднимается пряный парок, ароматы индийского карри и куркумы. Лапис вспоминает, что ничего не ела со вчерашнего утра. Забыла или забила. — На, пробуй, — Фос распечатывает палочки, тычет ими Лапис под нос. — Сама готовила! Лапис не знает, то ли смеяться, то ли плакать — в кого они такие непосредственные, такие невозмутимо собранные. Вот же они, пристроились по бокам от нее, ее вроде как злейшие враги, бельма на ее глазах, выложившие Каирнгорму все как на духу и все равно припершиеся спасать ее. Лапис откровенно недоумевает. — Отравлено, да? — Пошутить у нее не получается, из шелушащихся ссохшихся губ подобие ухмылки не выходит. Циннабар мотает отрицательно, придвигает к ней еду. Фос ее попытки выкрутиться ничуть не задевают. — Ешь давай, — Циннабар чуть сильнее давит на ее предплечье, вкладывает палки в руку — Лапис подчиняется, перестает упрямиться. — Уже хрен пойми на что похожа. — Вообще-то на отца, — жалко оправдывается Лапис, но ее тут же затыкают помидориной черри — она жует недолго, глотает. К ней помаленьку возвращается способность различать вкусы. Она опускает взор на бенто, и внезапно к горлу ее поднимается горький ком — пахнет потрясающе, но у нее щипает под веками от слез, и она прощает себя за это. Выцепляет среди яркого желтого соуса кусочки курицы, мешает с рисом, ест неторопливо, сосредоточенно. Красный и черный перец приятно покалывают кончик языка, вытянутые зернышки зиры гармонируют с овощами, образуют такое славное сочетание с нутом и кинзой, что Лапис не замечает, как опустошает контейнер, совсем не комильфо облизывает палочки. Сознает, насколько голодной была, как долго хотела почувствовать хоть что-нибудь, кроме отупляющего разочарования. — Ну как? — Фос возвращает ее с небес — сама же туда отправила своим богоподобным карри. — Норм? Лапис наконец-то поворачивается к ней да так и застывает — у Фос такая безмятежность в голубых глазах, такое сопереживание, что Лапис не остается ничего другого, как осыпать ее такой же обезоруживающей правдой в ответ. Она манипулировала ими столько времени, строила им козни, калечила спицы в колесах, но все равно они вместе, все равно они здесь, с ней. Лапис больше не станет им лгать. Зловредность сдохла в ней третьего дня, потерялась на выжженных полях. — Изумительно, — по лицу ее в бенто сбегают два ручья — и пускай. — Лучшее карри в моей жизни, лучшее. Спасибо. Фос вспыхивает своим фирменным радостным «ура!», победно выбрасывает кулак вверх. Циннабар лохматит Лапис макушку, отвешивает весомый такой подзатыльник — на стол перед Лапис приземляется бумажка с адресом. Почему-то ее вновь обдает волнением. — Балда, — примирительно цедит Циннабар — до Лапис докатывается, почему Каирнгорм с ней сдружился в итоге, почему она даже разговаривать с Лапис не стала при первой же встрече. — Завтра чтоб в путь-дорогу. Лапис в курсе, что это такое — съемная квартира Кварц, куда та вселилась сразу после отчисления. Каирнгорм рассказывал, в каком районе она живет. Лапис даже соображает, почему именно туда — так все и должно было закончиться, только так она по-настоящему очистит совесть. Только так воистину переродится. — Не вздумай струсить, — подбадривает ее Фос напоследок, собирая бенто в кучку. Лапис шмыгает носом, вытирается рукавом толстовки. Если свыше ей послали именно такой шанс, именно этих двух дур с порцией карри в виде приманки и неоценимой помощи, и она не имеет права его упустить. — Спасибо, — повторяет она невпопад. Впервые видит на лице Циннабар улыбку в свой счет. Пропылесошенная душа ее понемногу стягивается швами, солнце трогает ее воспаленную кожу, оседает островатым привкусом в легких. Лапис Лазули становится гораздо проще.

***

Поутру она встает рано — ехать неблизко, да и Фос ей уже телефон оборвала. Так-то у них академический выходной, но этой неугомонной чего-то не спится — на вопросы она не отвечает, только желает Лапис удачи и просит позвонить по приезде. Лапис обещает, хоть ей и неловко пиздец как. Циннабар присылает короткий мотивирующий мемасик, спрашивает, занести ей что-нибудь или отвесить пендель для храбрости — Лапис глушит смешок локтем, встает с постели рывком. В гардеробе нашаривает аккуратно свернутую в рульку футболку Каирнгорма — потрепанную и в затяжках, с логотипом его любимой пост-рок группы на груди. Напяливает ее, не задумываясь ни на миг, прислушивается к осевшему на воротнике запаху его сандаловых духов. Долго выбирает, краситься или нет, в итоге наносит самую водостойкую тушь и тинт на щеки, прыгает в единственную пару джинсов и кроссовки. На маршрутке от кампуса ей добираться с пересадкой, минимум сорок минут толкаться в метро, но это наименьшая из жертв, на которые она согласна, наименьшее из того, на что она готова ради искупления. На лифте она поднимается, напрочь позабыв все то, что хотела сказать, отринув отголоски мыслей о побеге, — что-то все же побуждает ее поправить хвост в зеркале рядом с кнопками, что-то корябает череп изнутри. Сейчас она встретится с Кварц — полтора года прошло с их последней встречи. Кварц Призрак, которая ее ненавидит. На десятом этаже Лапис отмеряет ровно четыре метра до искомой квартирки, плавно тянется к звонку — дверь открывается еще до того, как она успевает на него нажать. На пороге стоит Кварц, явно куда-то собравшаяся, — выбивающиеся из прически пряди ее коротко отстрижены и уложены в пепельно-русый боб, кардиган строгий, офисный, туфли-лодочки. Мгновение на Лапис веет Каирнгормом, ибо сходство отрицать нереально — она выжидает десять секунд на случай, если Кварц верно догадается закрыть дверь или сразу же выставить ее вон. Этого не происходит. Лапис отдается течению. — Лапис? — Кварц неуверенно называет ее по имени, сдвигается в сторону, чтобы она вошла. Лапис перешагивает коврик, сама отрезает себе пути к отступлению — пора. — Лапис, что… Она стихает разом, стоит Лапис упасть к ее ногам в нижайшем догэдза. В прихожей темно, потому что на улице, блять, восемь часов утра, потому что Лапис сдерживается что есть мочи, потому что Кварц не дергает цепочку на настенном светильнике — Кварц в точно таком же шоке, потому что этот мир еще не видел Лапис Лазули на коленях. — Никогда, — Лапис восстанавливает справедливость меж ними — повторяет ей свое последнее слово, разрушает заклинание, опускает голову глубже, еще глубже в тщательно запрятанные воспоминания той зимы, ворошит прошлое. — Я так тебе сказала. Никогда. Так вот я его забираю. Слышишь? Я его забираю, чтобы ты меня простила. Потому что ты меня ненавидишь, знаю, но себя не прощу, если ты не простишь. Не смогу измениться, только если ты не дашь шанс. На последней фразе Лапис почти срывается на крик, разбивается мелко, рассыпается по узкому коридору паззлом цвета индиго. Кварц потрясенно ахает, зажимает рот ладонью. Присаживается к ней на корточки, роняет долгий всхлип, точь-в-точь Каирнгорм. Лапис не осмеливается на нее посмотреть, а когда все же собирается с силами, то с облегчением обнаруживает — Кварц тоже плачет. Кварц тоже неописуемо больно.

***

Кварц отзванивается на работу, берет отгул. Лапис садится ближе к ней на полу, утыкается лбом в ее колени — утренние покаяния в первый день октября, на кухне в крохотной съемной однушке, кто бы мог подумать. Лапис ничто не смущает более — у Кварц все еще совершенно особая, мягкая полуулыбка, будто бы позврослевшая на пару тысячелетий, у Кварц дорогие часы и сумочка на столе. Эта же самая Кварц сочиняла с ней библиотечные правила четыре года назад, менялась с ней кофе в столовой, глотала слезы стаканами под ее жестокостью, эта же Кварц убила и воскресила ее своим великодушием, вытащила за шкирку из лужи селф-хейта. Лапис задумывается о том, что все чудесные метаморфозы, случившиеся с Кварц и Фос, на самом деле никакого отношения к ней не имели — просто приключились в свое время. Настал ее черед. — Прости меня, — она крутит одну и ту же пластинку, как заведенная, потому что не знает ничего другого, потому что должна, даже обязана — не Кварц, а себе. — Прости, если сможешь. Не сейчас, я не прошу сейчас! Когда-нибудь, если захочешь когда-нибудь. Если сумеешь, прости меня, Кварц Призрак. Имя Кварц дается ей труднее всего — ибо Лапис Лазули прощения просить не умеет и вновь пытается распластаться по полу, но Кварц ее останавливает. Кварц берет ее лицо в руки осторожно, чуть ниже ушей — неброский макияж ее поплыл, от скульптора кляксы остались. Лапис возлагает до нелепости серьезные надежды на водостойкость своей туши. — Никогда, — Кварц Призрак завершает свою половину чар, освобождает Лапис тем же заветным словом, что она сама себя наказала — Лапис выдыхает с шумом, словно впервые за все полтора года. — Никогда себя не вини. Даже если причиняла людям боль, даже если ранила. Даже если так привыкла, Лапис Лазули. Лапис раскрывает рот, чтобы возразить, но тут до нее доходит — эту же прописную истину ей втолковывал Каирнгорм, эту же догму она поставила первой в их правилах поведения. То же самое с ней вчера сделали Циннабар и Фос. Лапис сбило бы с ног подобным открытием, если бы она уже не сидела ровно на заднице. Вскипевший чайник на кухонном островке пищит пронзительно, но Кварц выдергивает его из розетки и откидывает спутанные волосы Лапис за спину. Кровавое месиво в грудине Лапис саднит, бурлит, но заживает понемногу под ее теплым взглядом. Она понимает, что наконец-то все сделала правильно. У нее на раскрытой ладони в солнечных лучах поблескивают золотые браслеты, подаренные Кварц давным-давно, еще в прошлой жизни, когда они были самоцветами, выброшенными на берег океаном, — Кварц поворачивает белоснежные запястья так, чтобы было проще надеть. Помогает Лапис управиться с застежками, не отнимает руки. Может быть, Кварц все это время ее ждала, может, Лапис всегда мечтала попасть сюда и поваляться у острых носиков ее лодочек. У Лапис такое чувство, будто над ними пролетел ангел. — Добр… — внезапно раздается чей-то хрипловатый со сна голос, и Лапис вздрагивает, — ...ое утро. Доброе. Утро. Классика жанра. В дверях кухни столбом стоит Каирнгорм. Выражение его вытянувшегося от удивления лица напоминает Лапис смайлик О_О. — Привет, — буднично произносит Кварц, промакивая глаза салфеткой. — Как раз чайник вскипел. Лапис подлетает с места резко, как струну срывает, — при виде заспанного, опухшего, расчерченного алыми следами от подушки Каирнгорма ее натурально трясет, и она не может ничего предпринять. Делает нерешительный шаг к нему, замирает на следующем — ее одолевает соблазн снова пасть ниц, но Кварц тоже встает и клонится к ней для подстраховки. На его пост-роковой футболке Лапис успела наставить мокрые пятна. — Можешь меня не прощать, — ни с того ни с сего заявляет Лапис — сама не в курсе, что с ней творится, ни за что не ожидала его здесь увидеть, но по наитию так до конца. — Мне главное, что Кварц простит когда-нибудь. А ты можешь ненавидеть даже сильнее, потому что я это заслужила, а ты вообще ни при чем был, но я все равно вела себя как сука. И да, я знаю, что сука, знаю, что только вас стравливала друг с другом и пакостила, и все равно! Лапис запинается лишь раз, делает паузу на вдох, пока не перебивают, пока не выгоняют. По все еще отекшей щеке Каирнгорма вдруг стекает жирная слезища. У него не получается втянуть ее обратно. — И все равно. Я люблю тебя, — Лапис и ему возвращает признание, ибо сегодня ее девиз — «была не была», смелость на грани безумия, честность изо всех щелей. — Все равно хочу быть с тобой. Любить только тебя, без обманов, без правил. Потому что с тобой живу как человек, с тобой хочу меняться, поступать правильно, по-человечески, считаться с чужими чувствами, а не коверкать. Потому что кроме тебя никого мне не надо. Каирнгорма наотмашь бьет ее «любить». Он бледнеет, подносит руку ко рту — вылитая Кварц, но передумывает, так и остается с полосинами слез по носу. Кварц сжимает блузку на груди в кулак, подходит чуть ближе к ней — Лапис деваться некуда от хлещущих через край эмоций, от заливающей кухню нежности. Она повторяет одними губами, застрявшая на перепутье, прикованная к этим двум корабельными цепями, — девушка и парень с призрачно-серыми глазами, единственные двое, кто когда-либо ее любил. Единственные, кто когда-либо ей верил. — Можешь не прощать, Каирнгорм, — за сим Лапис выдыхается, переходит из режима попугая на нечто домашнее, оробевшее. — Я все равно буду тебя любить. Она зажмуривается крепко, ойкает перепуганно — ее вдруг обнимают и спереди, и сзади, так сильно, как прежней ей всегда хотелось, так несдержанно, как прежняя она никогда не могла себе позволить. Каирнгорм на ощупь все такой же — как рай, как прибой на отмели, и Лапис сочиняет водостойкой туши алиби, потому что к подобному ее явно жизнь не готовила. Перед расфокусированным взором ее мелькают золотые браслеты и белые руки — Лапис целует их, берет в свои, переплетаясь пальцами. Кварц тактильно все такая же — дымка и пепел, чай с молоком, шифон. Лапис знает, что они оба простят ее со временем. Может, уже прощают. Каирнгорм что-то бормочет ей на ухо, извиняется за то, что тогда лазил в ее телефоне без спроса — глупости какие, подумаешь. Кварц наседает на ее второе ухо, тараторит несвязно о своем женихе, с которым Лапис обязательно должна познакомиться, а еще лучше прийти на свадьбу зимой, о работе и миллиарде других вещей, что она пропустила мимо за полтора года. Лапис не слушает их особо, держит обоих прочно, туго. Позволяет пустой дыре меж легких схватиться свежей плотью, затянуться новым витком, подостыть чутка сродни чайнику на островке. Лапис чувствует себя беззащитной, как никогда свободной. Лапис Лазули никогда не оборачивается. Вместо бездонных морей из самоукора и слитых в раковину последних шансов она молча обнимает их поочередно, клянется самой себе сохранить все это, клянется любить. Попросить прощения у Циннабар и Фосфофиллит, у Рутил с Падпараджей, у Дайи и Борт, у сэнсэя, хоть у всего колледжа сразу. Лапис прощает саму себя, далекую, неприкаянную — кем она была и кем стала благодаря этим двум. Лапис Лазули больше не одна.