правила поведения в библиотеке

Лапис честно не знает, как так вышло. Год назад Каирнгорм лежал у ног ее, переломанный и кровоточащий, год назад ее заботила только месть и прочие холодные закуски, а теперь она не узнает себя — под всей многотонной броней ее все это время была нежная плоть, под жесткой хитиновой скорлупой ей нужны были не слепое обожание Кварц, не вырванное из грудной клетки сердце Циннабар с ртутным столбиком посредине. А переписки до полуночи, крепкий сон в полдень, бесконечные расспросы, не забыла ли она поесть в обед. Светло-серые разводы на радужках глаз, безумные танцы в библиотеке под Леди Гагу из динамика на всю. Лапис всего этого хотела, только сама не знала, а теперь, пока весна окончательно вступает в права и играет радужными бликами по перилам на ее балконе, пока Каирнгорм прячется под ее подушкой и наотрез отказывается вставать к первой паре, в Лапис словно на место все встало, рассортировалось по буквам и защелкнулось, как просыпанная пудреница. Она не скучает по прежним временам, когда шныряла всюду голодной барракудой, вынюхивала чужие секреты и подглядывала за чужой нормальной жизнью, наоборот — становится такой же влюбленной дебилкой, коих презирала всю юность, читает кулинарные Инстаграм-профили, сохраняет рецепты, чтоб сварганить что-нибудь на вечер, когда Каирнгорм вернется с пробежки и крепко поцелует ее. Каирнгорм даже мирится с Циннабар — сфабрикованный Лапис раздор меж ними больше не работает, больше не входит в число ее хобби. Ее не смущает, во что она превращается — до домашней клуши вроде Бенито с Непучи ей далеко, да и не разваливается она на части от повседневных забот типа развесить постиранные Каирнгормовы шмотки у себя на сушилке или погладить ему рубашку. Оказывается, заботиться в ответ вдвойне приятно. Оказывается, вовсе не унизительно, не позорно, когда к тебе относятся на равных и заплетают волосы перед сном. Лапис готова бить себя в лоб и кусать локти от столь простой и понятной истины, все это время путавшейся золотыми блестками на ее синем хвосте, — вина за то, что она сделала с Кварц, постепенно поднимает голову и вгрызается ей в хребет острыми зубками, сворачивается в мозгу крошечным молоточком и нозит, мешает дышать. Лапис пытается переварить ее, подумать как-нибудь потом, но ей некогда — Каирнгорм приносит ей первые цветы, Каирнгорм сворачивается клубком на ее коленях и посапывает, пока она гладит его по затылку, пока снимает вишневые лепестки с его плеча. Лапис не хочется напоминать себе, какая она на самом деле, как она всего этого не заслуживает. Каирнгорм замечает, что ее что-то гложет, суживает глаза, когда она отмалчивается или спирает на слишком резко начавшийся четвертый курс. Они начинают ходить на полноценные свидания, хоть Лапис и не до конца уверена, что прогулки по пляжу, когда там нет ЦиннаФос, можно так назвать. Но Каирнгорма вроде бы все устраивает — они раскуривают одну сигарету на двоих, выдыхают сизый дым друг другу в губы, пока одна лишь луна им свидетель. Окончательно съезжаются. Лапис адаптируется к этой новой реальности, перетаскивает сундучки с косметикой и вешалки в его комнату. Ее не волнует, что подумают соседи и особенно Циннабар.

***

К маю в общаге пополнение — улитки Фос обзаводятся потомством. Лапис шлет радостные стикеры и смайлики в групповой чат, оставляет сообщения непрочитанными — ну, ей рил неинтересно, кого как назвали и кому достался приплод. Она доделывает каталог нормативной литературы в библиотеке, сдает сэнсэю списки недостающих комплектов учебников и должников за прошлый триместр. Каирнгорм пишет ей поминутно, жалуется на спалившую кухню Фос, спрашивает, когда она вернется — вечер у них плотно забит кино и ужином после индивидуального урока танго от мастерицы Лапис Лазули, потом, может быть, променадом под звездами после продолжения банкета в постели. Лапис отправляет ему поцелуй и рандомный мем вдогонку, чтоб не палиться так сильно, — в ответ прилетают смущенные сердечки, гифки со спящими в обнимку котами, потом сэлфи Каирнгорма на лоджии — сегодня он особенно красивый, уставший после физры, по пояс обнаженный. Лапис улыбается, прячет телефон, пока лицо от флаффа не треснуло. Она в темпе собирает документы в стопочку, прихорашивается в зеркальце, обновляет персиковые румяна на скулах — из окна видно присосавшихся друг к другу Даймонд и Борт, вроде бы неподалеку на траве лежат Циркон вместе с приехавшей к ней Йелло, выпустившейся в этом году. Гелиодор и Сапфир возятся у прудика с сачками, нечаянно брызгают на Лапис водой, когда она спускается и величаво проходит мимо — бросаются извиняться на все лады, но Лапис даже внимания не обращает. На улице чудо как тепло, расклешенный сарафан ее быстро высыхает на клонящемся к закату солнце. На сердце у нее тоже плюс двадцать и легкие осадки в форме лиловых блесток. Она замечает Каирнгорма в распахнутом окне с кухни третьего этажа, слабо кивает ему — Каирнгорм отпивает что-то из большой чашки, складывает пальцы в пистолетик и изображает выстрел в ее сторону. С ним Циннабар — она смотрит пристально, как олень в свете фар на трассе, отшатывается назад, чтобы ни за что не встретиться взглядом с Лапис, но Лапис добавила ее в черный список в жизни и в упор не видит ни притаившуюся сзади нее Фосфофиллит, ни их с Каирнгормом задушевные беседы невесть о чем. Фос целует свою ненаглядную, выдает себя вновь перекрашенной в ментоловый башней — Каирнгорм взирает на них осмысленно, вдумчиво. Совсем не так, как год назад, уже без той злобы и едкой обиды. Лапис впускает в разум мысль, что давно пора было от них отстать. Каирнгорм выкидывает окурок, потягивается будто невзначай, уходит от них аккурат вовремя, чтобы встретить Лапис с порога и увлечь за собой, подальше от запаха гари авторства Фос и задолбавшихся делить улитят девчонок. От него пахнет какао и табаком, и в реале без рубашки он еще лучше, еще притягательнее — он вдруг зажимает Лапис у стены в кабедоне, приникает к ней губами невыносимо осторожно, сладкий от маршмеллоу и соскучившийся за день. Лапис вспоминает, что собственноручно утром закинула в стирку всю его верхнюю одежду, но дело не в этом. Лапис нутром чует — им есть о чем поговорить, есть что обсудить куда серьезнее его вынужденного эксгибиционизма. — Я все понял, — в размеренном комфорте их комнаты Каирнгорм шепчет отчетливо, перебирая чуть заволнившиеся после кос волосы Лапис. — Эхмея мне глаза открыл. Лапис пытается приподняться, чтоб повернуться к нему и удостовериться, что это не шутка, ибо об Эхмеиной способности пудрить мозги она осведомлена лучше кого бы то ни было, да и на легковнушаемого Каирнгорм не похож — обманывать его можно только Лапис, но она от подобных затей отказалась еще прошлой осенью. Каирнгорм обнимает ее за шею, не дает двинуться. На улице полностью темнеет. — Фос мне никогда не нравилась, — припечатывает Каирнгорм неожиданно. Лапис нехило так триггерит с его «никогда» — перед синими глазами ее проносятся проведенные с Кварц полтора года и уничтожившие ее слова. — Это сестра все, навязала мне идею. Просила заботиться о Фос, так ничего и не объяснила. Почему ушла, почему тебя ненавидит. Вот меня и заело. А сейчас-то понимаю, что кроме тебя никого мне не надо. Лапис лежит под его сумбурным монологом ни жива ни мертва — пульс подскакивает до запредельного, отдает в затылок тупой болью. Кварц ее ненавидит, Кварц ничего ему не рассказала. И он говорит ей такие вещи, хоть по-прежнему ничего не знает, держит ее в самых бережных объятиях, ночует с ней, как со своей любимой женщиной, доверяет ей, словно она стоит чего-то. Мгновение она зависает молча, а затем ее кроет настоящей паникой — она старается не выпускать это наружу, но Каирнгорм достаточно времени провел с ней, чтобы различать малейшие изменения в ее ауре. Ее спасение, что можно спихнуть все на внезапность признания, или на какую-нибудь магнитную бурю, или на банальный ПМС — Лапис вдруг омерзительна сама себе, загнана в угол своей же ложью. Ей становится страшно. Она не шевелится. Каирнгорм толкует ее ступор по-своему, подтаскивает ее ближе к себе на кровати. Лапис рада лишь, что не нужно сочинять, почему у нее так громко колотится сердце.

***

Лето змеится по зеленеющей почве следом, лезет навязчивыми лучами в лицо — колледж вновь роится и полнится слухами. Новости о том, что теперь Каирнгорм встречается с самой Лапис Лазули, в мировой прокат запускает сам Каирнгорм — Лапис никак не комментирует, ничего не отрицает. Напротив, с души ее словно камень сваливается — теперь Каирнгорм в открытую садит ее к себе на колени в общей комнате, поглаживает по спине, пока Лапис доедает его шоколадки и подчистую игнорирует робкие попытки Циннабар наладить отношения. Потому что перед Циннабар она тоже чувствует себя виноватой, накосячившей столько, что за всю жизнь не исправить, не искупить грехи — Фос радуется хуже среднестатистического детсадовца, получившего шарик в подарок на утреннике, предлагает как-нибудь сходить на двойное свидание. Лапис сжимает фантик от сникерса в кулаке, стискивает челюсти так крепко, что аж зубы сводит. Фос со своей щенячьей ничем не оправданной дружелюбностью к «сэмпай» никак не дает ей забыть о Кварц Призрак. Она активизируется немного, разминается перед летней сессией — подпылившихся навыков наблюдения ей хватает, чтобы заметить неуловимые глазом обывателя изменения в фигуре госпожи Рутил, по обыкновению стройной как осинка, пары использованных тест-полосок на беременность в урне туалетной кабинки после Рутил ей достаточно, чтобы сложить два и два. Кампус взрывается очередным шокирующим известием: местная Исцеляющая девочка, которая давно уже не девочка, явно в положении, а всему виной пройдоха Падпа. Лапис вскоре сама поражается, какую бомбу пустила на обратный отсчет — когда доходит до сэнсэя, начинается нечто невообразимое. Нет, Рутил не увольняют, хоть она и не скрывает, от кого понесла. Падпараджу тоже не отчисляют — они все на последнем курсе, пора диплом писать. Просто всем поголовно смешно, что медичкина агит-компания за безопасный секс обернулась залетом от непутевого студента в двадцать шесть и срочным собранием всего преподавательского состава. Разумеется, никаких следов, ведущих к Лапис, и в помине нет. — Эй, молодой папаша! — В курилке Каирнгорм посмеивается над Падпараджей, хлопает его по плечу, но тут же возвращается к Лапис, прикрывая ее собой от жары. — Поздравляю, хули. — Мы уже имя придумали, — Падпараджа на язвительные намеки не реагирует — правильно делает, лыбится счастливо. — Если мальчик — Рутипад. — А если девочка — Падпатил? — Ерничает Эхмея, треплет его вихрастую красную макушку. Падпараджа стреляет у него сигаретку, пожимает обнаженными плечами — вырез на его майке-алкашке такой глубокий, что непонятно, зачем он вообще одевался. Все шрамы напоказ. Лапис сознает, что за три с половиной года так и не пронюхала, откуда они у него, но почему-то ей настолько безразлично, что аж петь охота. Она действительно рада за него и Рутил. — Падпабатя, — никак не унимается Каирнгорм. Лапис хихикает деликатно, обнимает его за талию, дает прикурить от своей зажигалки. Эхмея хохочет раскатисто, откидывает голову, Падпараджа тоже многозначительно вздыхает, сводит брови — Лапис нравится его бесконечное терпение, доброта без границ, хотя раньше она даже бы не поздоровалась с ним в толпе. Раньше она бы не поняла, каково это — испытывать положительные эмоции за других, что-то кроме зависти или раздражения, что-то человеческое, обыденное. Отцами становятся и в более раннем возрасте, просечки с циклом и разорвавшиеся презики могут настичь и их с Каирнгормом, а вот от злонамеренности себя отвадить не так-то легко. Лапис готова меняться, тянуться за Каирнгормом. Падпараджа приглашает их на свадьбу в августе как официальную пару.

***

Новый триместр по традиции начинается для Лапис катастрофой — Каирнгорм выводит ее на чистую воду. И этого она тоже ждала, подчищала все что можно, только не знала, с какой стороны всплывет и когда именно. Все оказывается невозможно тупо, детская ошибка, промах вслепую, в самый неподходящий момент. — Лапис? — Каирнгорм тихо зовет ее, только что возвратившуюся из душа. В их комнате так темно, что Лапис не сразу различает его лунный силуэт на кровати. — Что это такое? Лапис ощущает неладное с порога. Ей вдруг ни с того ни с сего хочется завернуться в тюрбан из полотенца и не вылазить никогда — в желудке плюхается неприятный склизкий комок, ладони потеют. В руках у Каирнгорма — ее разблокированный телефон. Лапис судорожно соображает, в чем могла проколоться, перебирает варианты ответов и сценариев поведения, понимает, что в любом случае попятная — не ее случай. Каирнгорм бесшумно поднимается, подходит к ней. У Лапис такое чувство, будто из полумрака на нее надвигается оглушительное фиаско. Остается мужаться и надеяться на лучшее. — Что это? — Повторяет Каирнгорм громче, показывает ей экран — тут Лапис осеняет. То видео полуторагодовой давности, что она сняла в день драки Циннабар и Каирнгорма, ракурс со стороны колонн, брызги крови на асфальте. Почему она не отформатировала накопитель, почему не удалила все, что можно было удалить, почему так нелепо просчиталась, почему, почему… С пересохших губ Лапис не срывается ни звука. Да, сейчас она вполне может раскричаться в целях самообороны, попрекнуть его, как он вообще смел брать ее телефон и подбирать пароль, может напасть, защищаясь, придумать что-нибудь упредительное и поднять такой кипиш, что вовек не отмыться. Да, и дата съемки, и время — все совпадает, не надо долго думать, и дурак сообразит, что к чему. А Каирнгорм далеко не дурак. Каирнгорм просто точно так же ошибся однажды, связавшись с ней. — Значит, это ты была? — Он нажимает на паузу, отматывает двадцать секунд — хорошо видно, как Циннабар разбивает ему нос, как он падает, не удержав равновесие. — Все время ты, Лапис? У Лапис вдруг слезы на глаза наворачиваются, но она знает, что помощи от них никогда нет. Картинные классические «подожди, я все объясню» и «ты не так понял» и ей самой внушают отвращение своей дешевизной и бездарностью, а Каирнгорма она слишком любит, чтобы унижать дальше. Слишком, чтобы вновь деградировать до прежней Лапис Лазули с ее нерушимыми правилами поведения в библиотеке, с ее альманахом выживания в акульем бассейне, где из акул она одна. Лапис больше не в силах продолжать играть, отрицать что-либо, потому что впервые растеряна, схлопнута в своей же мышеловке. Впервые ей не все равно. — Я думал, я… — Каирнгорм заикается, словно треснув пополам. Он вдруг выпрямляется, кладет телефон на стол. Хватает ветровку со стула, вылетает из комнаты, больше ни слова не выронив, — Лапис отмирает, как по щелчку, бросается за ним следом, но догнать в тапках на босу ногу не может. Это конец, Лапис хватает ума признать. Лапис сидит на балконе до самого утра, обхватив растертые колени. Каирнгорм с экрана ее телефона на репите падает навзничь, снова и снова, каждый раз одинаково. Талая вода капает с ее лица в полотенце, собирается в озерцо на подбородке. Снова и снова.

***

Утром Каирнгорм на пары не приходит, и Лапис не знает, где его искать, и стоит ли — абонент недоступен, в общаге его никто не видел. Интуиция заставляет ее сбежать с политологии и ведет окольными путями наверх, по пустым коридорам и желтым листьям с подоконников. Двери библиотеки открыты настежь, и ее там явно заждались. Лапис ступает по плитке, как приговоренный к казни через повешение — на эшафот. Ее палач за столом с места не двигается, спрятавшись в разодранные ладони, ссутулившись так, что издали на заснеженную вершину похож. Вот только настоящие палачи не плачут никогда, а у Каирнгорма плечи подрагивают и какая-то священная скорбь сочится сквозь пальцы. Щеки его исполосованы солеными дорожками от слез. Лапис приваливается к косяку, чуть было не поддается желанию закурить прям здесь. Неожиданно вспоминает, что почти год назад Каирнгорм точно так же сидел у ее ног, а теперь она сама пришла раскаяться, принесла свою исповедь в подоле да так и потеряла по дороге. Каирнгорм встает. — Кварц мне все рассказала, — он набирает свежего воздуха в легкие, проглатывает застрявшее в глотке сожаление. — Не хотела, правда, но все-таки рассказала. Циннабар тоже. И Фос. Лапис знает — видно же по нему. Словно на декаду постарел, словно резко взвалил на себя все, что она носила за плечами с первого курса, с самого их знакомства вот здесь же, в тишине библиотеки. С отъезда Кварц. С чего все и началось. — Лапис, — он все ж отваживается вслух назвать ее имя, взглянуть на нее как следует, может быть, в последний раз — зареванный, словно потерявшийся малыш, глаза покрасневшие, такое горе в морщинках на лбу, что у Лапис сердце больно сжимается в кулак, проваливается по грудине вниз с грохотом. — Лапис. Это правда все? Что Кварц из-за тебя уехала. Что мы с Циннабар столько времени… И Фос, еще и Фос приплела? Меня с ней сводила? Он не договаривает, трет висок так, что белые пятна по коже идут. Парализованная Лапис со всех сил держится за косяк, чтоб не рухнуть, наблюдает, как он пытается справиться с собой и не разрыдаться снова. Лапис хочется броситься к нему, обнять так, чтоб выдавить все до последней капли, чтоб он орал и не сдерживался, чтобы хлестал ее этой вырытой на поверхность правдой по роже и впервые воздал ей по заслугам, но Каирнгорм надламывается четко посредине, словно сброшенный с высоты минерал. Лапис утрачивает железный контроль едва ли не впервые за свои двадцать два года. — Правда, — и в этот же момент происходит многое — от одного-единственного слова по лицу Лапис тоже начинают стекать слезы, от одного-единственного слова Каирнгорм отступает назад, будто его ударили, где-то вдалеке гибнут сверхновые, тонут корабли. На Земле становится на одну полегчавшую душу больше, на одно разбитое сердце тяжелее. Каирнгорм громко всхлипывает, закусывает нижнюю губу. Лапис крошится на кусочки следом за ним, оседает лазурной пылью на его мокрых ресницах. — И я тоже… Никогда? — Каирнгорм не спрашивает очевидного, не задает ей канонные «почему» и «за что». — Потому что я был удобен. Как инструмент, да? Потому что Кварц сил не хватило, потому что Фос всем верит и всех любит, да? А с Циннабар ты не справилась? Он валит все ее козыри еще до того, как она успевает их достать, но теперь у нее ничего не осталось — Каирнгорм делает к ней шаг, другой, размашисто вытирает лицо предплечьем. Тонкие черты его перекошены этим дистиллированным горем до неузнаваемости, и для Лапис он звучит то жалобно, как Кварц, то искренне, как Фосфофиллит, то гневно, как Циннабар. Истинный голос его пропадает куда-то, рассыпается на эхо под потолком, ввинчивается Лапис в память и навсегда остается там. Каирнгорма она тоже сломала, как куклину шарнирную шею, как отсыревшую сигарету. Как полгода самого лучшего, что было в ее жизни, как порванную пополам связь, что пробивалась в ней с таким трудом и тянулась к свету. — Но знаешь что? — Каирнгорм останавливается перед ней — финальный бросок, чтоб навзрыд, чтоб наверняка, чтоб голова ее слетела с плахи и откатилась под стеллажи. — В итоге ты все равно ничего бы не добилась. Потому что Циннабар свободная, а ты гонимая, и месть твоя для нее ничерта не значит. И Фос тебе не перекроить на свой лад, потому что это ты слабая, ты. Не Кварц, и не я, не Фос с Циннабар, а ты. Ты одна, Лапис Лазули. Вот. Вот оно. Последний штрих на ее похоронах. Контрольный выстрел. Стены смыкаются над ней, пол расходится трещинами, в мозгу звенит его прощальная речь. Каирнгорм уходит, не оборачивается. Лапис Лазули сползает по двери вниз, забывает вдохнуть. Лапис Лазули опять одна.