Свой...

Хэнк не думал, что в пятьдесят лет его гнилая, иссохшая и пустая жизнь вдруг кому-то понадобится. Он медленно умирал, и, откровенно говоря, не видел смысла сопротивляться. В конце концов он уже сам давным-давно похоронил себя — еще в тот момент, когда тело его маленького сына погрузили в холодную землю. — Ну-ну, парень, — Хэнк хмурится, когда андроид тычется в его губы как-то уж совсем отчаянно, — Тише-тише. Рвение и тихая паника андроида чувствовалась в каждом нервном движении. То, как дрожали его плечи от внутреннего давления, то, как он неумело целовал его, крепко утягивая к себе за воротник — все кричало о решительной капитуляции и сдаче своих страхов-желаний. Хэнк отстраняется, и Коннор чуть не плачет от того, что ему не ответили. Он держится, стоит и не знает, куда деть взгляд. — Простите. Видимо, это было все, что он смог выскоблить из своего ультратехнологического разума, потому что выглядел он при этом настолько несчастным, что Хэнк вопреки всему почти почувствовал себя последним уебком. Резко хватая андроида за плечо, он поспешно удерживает того от побега. — Ты не должен извиняться, дело не в тебе, — максимально убедительно произносит он, прижимая дрожащее пластиковое тело в крепком объятии, — Я стар, Коннор… И я алкоголик. Ты не понимаешь, на что подписываешься. — Но я хочу! — девиант вскидывает непонимающий взгляд, смотрит как-то обиженно, и это высокое «хочу!» звучит настолько не по-андроидски, что Хэнк доволен даже. У Коннора никогда ранее не было собственных желаний, а тут вдруг и голосок прорезался, и эмоции нарисовались. Андерсон стоит, поглаживает рассеянно ненормально-бархатную щеку и думает-думает… Чтобы в конце-концов осознать, что ему так же х о ч е т с я. Хэнк был стар, разбит, неопрятен и зол на весь мир, и от этого чистый, отутюженный, молодой и сияющий внутренней силой андроид смотрелся возле него еще более чистым, отутюженным и молодым. Их пара выглядела максимально неорганично, и, честно говоря, Хэнк до сих пор не выяснил, что нашел в нем — милый, нежный, совершенно чудесный — Коннор. Что разглядел своими фальшивыми-но-настоящими глазами, что ощутил своим механическим-но-настоящим сердцем, отчего обменял свободу и безответственность на жизнь с ворчливым стариком-алкоголиком под боком. Коннор смотрит на него, как на лучшее, что он мог найти в жизни, как на эталон человека, маниакально или с обожанием даже, и Хэнк искренне не понимает, почему. Он не был слеп, видел всю подноготную мира и себя соответственно, и оттого лишь сильнее путался в происходящем. Это был один из тех вечеров, когда ты чувствуешь себя необоснованно приятно. Вроде бы и день обычный, вроде бы и не произошло ничего особенного… Но ты сидишь на диване, потягиваешь пиво, и понимаешь — тебе хорошо. Ну, и, возможно, все дело в Конноре, да. Девиант, прижимающийся к нему в хлопковых штанах, растянутой футболке и разноцветных носках выглядел до тянущей боли в груди уютно. Долгое время он лишь полулежал на нем этакой ростовой куклой — не дышал, не шевелился не единой мышцей. Хэнк по-прежнему привыкал к подобному ощущению чужого тела, — и лейтенант думал бы, что андроиду некомфортно, если бы не видел краем глаза — улыбается. Он знал, что андроиды — имитируют. А девианты? Как работают их мимические мышцы? Отталкиваются ли они от эмоций обладателя? Задумавшись, Хэнк не сразу заметил, что под действием размышлений прекратил рассеянные поглаживания мягких темных волос. Ощутив недостаток прикосновений, Коннор настойчиво потерся лбом о чужое плечо, и движение это — эй, ты забыл про меня! — еще больше напомнило поведение разомлевшей от внимания собаки. — Ты ластишься, — улыбнулся Хэнк однобоко и прикрыл глаза. Его пальцы вернулись на чужой затылок. — Нельзя? — Почему же… — пробормотал он как-то уж совсем лениво, — Просто… Ты выглядишь довольным… — Это странно? — Коннор приподнимается, хлопает глазами непонимающе, смотрит внимательно… «Анализирует» — думает Хэнк с каким-то непривычным весельем. Раньше его несколько раздражало понимание, что этот андроид с жадностью ловит каждый его вздох, сейчас же это вызывало нечто похожее на умиление. — Нет, — легко бросил он в воздух, а затем интересуется, — Можешь рассказать, как это ощущается? Андроид прикрывает глаза, морщится ненароком, старательно собирает эти необычные и такие непонятные эмоции по крупицам, пытается описать… — Не знаю… Внутри зудит, словно в грудном отделе поломка… Но я анализировал. Все в порядке. И в горле… Сжимается… Но мне хорошо. И рядом с вами быть хочется. Хэнк смотрит в блестящие от чувств карие глаза, и не знает, чего больше хочет — обнять или зацеловать их обладателя. Это «я ощущаю себя странно, словно сломан, но согласно анализу все хорошо» плотно вошло в их жизнь, и в этих словах был весь Коннор — со всей его растерянностью и слабостью перед чувствами. Он, не понимая, что конкретно ощущает, шагал вперед, спотыкался о новый эмоциональный барьер, падал, перелезал, а затем шел дальше, чтобы упасть вновь… И лейтенант всем своим естеством был готов помочь — ведь андроид следовал за ним. Иногда Хэнку казалось, что Коннор — самое красивое создание, какое он только видел за всю свою жизнь. Он понимает, что он уже давно вышел из того возраста, когда в голове подобные романтические глупости витали… А потом вновь смотрит на Коннора и его ведет в сторону от восхищения. Красивый. Какой же он, мать его, красивый. Он знал, что всех андроидов наделяют идеализированной внешностью, но он не думает, что дело в этом. В конце концов ни один андроид ранее не вызывал у него подобных чувств. Просто Коннор — особенный. Кончиками пальцев скользя по руке, Хэнк касается ладони. Смотрит. Ему нравится наблюдать за тем, как меняется мимика андроида, то, как часто он начинает хлопать глазами от накативших сбоев. Это — то, к чему они так или иначе приходили, даже если не собирались изначально. Мужчина берет чужую руку в свою, подносит ближе к лицу, смотрит на пальцы, перебирает их в своих… Хэнк никогда не понимал, по каким критериям можно определить красоту рук. Просто иногда он смотрел на человеческие ладони и понимал — красивые. Сейчас, глядя на пальцы Коннора, — длинные, изящные, аккуратные — он не может отбиться от мысли, что они выглядят так, словно кто-то тщательно вылепливал каждый их изгиб… Что скорее всего, так и было. Он переводит наблюдение в другое русло, всматривается в нити кровеносных сосудов под кожей, изучает мелкие поры и полукружия ногтевых пластин. «Не отличить» — подводит итог он, и думает о том, что, не зная, что перед тобой андроид, перепутать можно на раз-два. — Это тоже… Материальная иллюзия? — спрашивает он, чувствуя, как сквозь мягкую плоть отчетливо прощупываются кости. Его разум не понимал, как возможно воссоздать подобный обман, ведь без «кожного покрова» все андроиды выглядят гладкими, практически глянцевыми, напоминающими человека лишь силуэтами. Разумеется, костей у них не было, и прощупать их было невозможно. Но Хэнк чувствует. Коннор лишь кивает, зачарованно глядя на сосредоточенного напарника, и пропускает момент, когда места соприкосновения с настоящей плотью вспыхивают белизной. Хэнк не ожидал. Коннор тоже. Все, что они могут — смотреть растерянно друг другу в глаза какую-то ненормально-длинную секунду, а затем засмеяться от понимания ситуации. Лейтенант возвращает взгляд на пальцы, на этот раз теряясь в бликах искусственного белого покрова, и гладит их почти с детским интересом. Гладкие и глянцевые, как он и думал. Иллюзия мягкой плоти, прощупывающихся костей, вен под кожей — все пропало. Хэнк ловит себя на мысли, что он не испытывает никакого диссонанса в душе. Все правильно. Когда он видит его улыбку впервые, ему кажется его коротит, хоть он и не робот ни разу. Это были не обычные его ужимки, нет — забитые в Коннора программным кодом алгоритмы мимики не вызывали у Хэнка ничего, кроме раздражения. Это была улыбка от сердца. А улыбка от сердца у Коннора была сногсшибательная. Широкая, она раскрывала весь ряд верхних белых зубов и формировала дугообразные морщинки на щеках, при этом глаза — они ведь не настоящие совсем — начинали блестеть как-то уж совсем живо. Коннор опять целует его. Вновь крепко прижимается своим телом ближе, вновь дрожит судорожно, вновь отчаянно цепляется за плечи… На этот раз Хэнк отвечает. Несколько рваных полуукусов-вздохов, и он настойчиво тянет его на свое место у стены. Девиант не сопротивляется, позволяя мужчине зажать его между ним и тонкой перегородкой в их общем доме, позволяет сжать ягодицы ладонями, позволяет скользить пальцами по белеющим бокам… Позволяет многое — и ловит участившиеся сбои во всех системах как нечто само собой разумеющееся. У него горит в горле, в груди, в животе, в руках… Ему почти больно от бетонной плиты тех неподъемных чувств, которые он сам в себе взрастил. Но он не собирается останавливать это, потому что вместе с фантомным огнем сбоящих систем, на него накатывает жар другого уровня. — Хэ-э-энк, — голос его подводит, и Коннор стонет как-то совсем электронно, словно он сломан, словно в нем так много всего, что он просто не справляется с нагрузкой, словно он задыхается и рождается одновременно, словно… — Ч-черт возьми, — выдыхает куда-то в шею лейтенант, щекочет кожу жесткими волосами, а затем вновь тянется к губам, — Ты меня в могилу так сведешь. — Это не является моей… Хэнк ныряет языком во все еще влажный от его собственной слюны рот и заставляет андроида потеряно выронить из памяти фрагмент заготовленной речи. Кажется, он что-то говорил, но он не уверен. «Опасность перегрева» После смерти Коула и ухода жены жизнь лейтенанта Андерсона превратилась в беспробудный вялотекущий кошмар, который и не пугал уже, но при этом не думал кончаться. Хэнк, безбожно напиваясь в течении трех лет, стабильно, раз в неделю, доставал из тумбы старый потертый револьвер, надеясь прекратить бессмысленную смену цифр в календаре… Он так ни разу и не услышал выстрела. — Я люблю вас, Хэнк! Коннор хохочет как ребенок, искренне и по детски откровенно. Андерсон честно пытается не расплыться в улыбке идиота, но не уверен, что у него получилось. Он прижимает лежащего на нем андроида ближе, по-отечески покровительственно целует в лоб и гладит щеку. — Я тебя тоже. …может быть, так и должно было случиться?..