И больше не осталось никого

      Сначала я забрал ее отца. О, я помню, помню этого человека! У него была та самая арийская внешность. Только вот сердцем он был далек от идеалов Третьего Рейха. Герр Мемингер только и кричал о том, что все народы равны, что все имеют кровь одного цвета — значит, нет смысла делиться. Равны… Вот и теперь его тело, наверно, лежит где-нибудь рядом с евреем-скрипачом и темнокожим спортсменом.       А затем мне пришлось нести еще и мать этой девочки. После смерти мужа эта фрау пыталась скрыться, она мечтала, что скоро все закончится, она заберет дочь, и они будут жить вдвоем: тот скудный кусок, что остался от всей семьи. Но ее мечты были прерваны красным лицом низкого и толстого гестаповца, от которого за три версты воняло луком.        А еще были Мама и Папа, мужчина с добрым сердцем и гармоникой и женщина, которая почему-то скрывала свою любовь. О, но она любила! Любила Лизель и Ханса так, как, я думаю, может любить только она. Сильно и безгранично. Они погибли вместе, не чувствуя боли. Они не оплакивали друг друга. Может быть, это даже и относительно хорошая смерть для тех, кто провел вместе всю жизнь.       Я отнял у Книжной воришки ее лучшего друга, мальчика с лимонными волосами и спортивными ногами. Я нес его легкую душу и думал, что таких, как он, ждет великое будущее. Могло бы ждать. Я буквально слышал, как толпа скандирует: «Штайнер! Штайнер!», в то время, как известный легкоатлет Рудольф покоряет стадионы.       Когда я поднимал его душу, я узнал, что ночами мальчик с лимонными волосами часто мечтал. Вот он первым прибегает на финиш и падает от усталости. Он — чемпион. С трибун к нему бегут многочисленные немки. Они все очень красивы, все хотят его внимания, но есть среди них Книжная воришка, которая наконец-то целует его.       Но бомба рушила иначе. Заметьте, ее скинул не я, а люди.       Так кто же по-настоящему злой: Смерть или человек?       Лизель снова снились кошмары. Но она не была уже маленькой девочкой, а герр Германн не был Папой, поэтому по ночам ее никто не успокаивал. Она просто поворачивалась на другой бок и начинала сама себе читать сказки.       И тем утром, когда небо снова было молочно-белым, Лизель Мемингер впервые вышла из своей комнаты и впервые заговорила со своей новой семьей. — Я хочу сходить… туда. Можно? — вот о чем она спросила.       Ильза Германн, до этого момента попивавшая кофе из своей дорогущей фарфоровой чашки, подняла на нее потерянные глаза. — Ну нет уж! — вскочил бургомистр. — Ты, милочка, и без того слишком нервно ко всему относишься. — Я думаю, — Ильза поднялась со своего места. — Лизель должна идти. не возражай, — жестом оборвала она мужа. — Это важно для того, кто потерял самое дорогое. Вспомни, пожалуйста, те дни…       Конечно, я понял, что имеет в виду эта сильная женщина. Я помню каждого, чью душу поднимал туда, наверх. И я прекрасно помню того мальчика. Я даже не запомнил его имени, но запомнил лицо. Это было самое прекрасное лицо из всех, что я когда-либо видел: молодое, но около рта две неглубокие улыбчивые морщинки, курчавые светлые волосы и голубые-голубые глаза, как само небо в день его смерти. Юноша имел высокие острые скулы, квадратный подбородок и, вероятно, был предметом обожания всех молькингских девушек. Но паренек занимался бальными танцами, отчего имел длинные ноги и тонкий, точно женский, стан. И вся эта нежная фигура и романтичная натура внутри — всё существовало лишь для его партнерши по вальсу, которой до юноши, конечно, не было никакого дела. Ее звали Гертруда и она любила науку, а не мальчиков. И на холодной неприветливой русской земле, в страшном бою под Сталинградом, юноша, падая, чтобы не встать больше, закричал ее имя: «Руди!»       И там Руди, и здесь Руди. Руди разные, но с обоими я уже знаком. Танцовщица стала медсестрой, но прожила на фронте всего пару дней.       И помня дни после смерти сына, Ильза приняла решение отпустить девочку на место трагедии. она знала, насколько важно ей убедиться.       Глубокий вздох, Лизель. Ты не заплачешь сегодня, моя девочка, потому что уже хватит. Ты пролила достаточно слез, так дай волю ярости.       Пришла на развалины — и задохнулась от беззвучного крика. Это ли Химмель-штрассе? Это — то самое место, где она сотни раз разбивала коленки и заботливый друг руди бегал за подорожниками? Здесь ли она училась читать, гладить белье, играть в футбол и быть просто девчонкой? Мемингер упала на колени. Вобрала в грудь побольше воздуха и, истошно вопя, согнулась пополам: — Я ненавижу Гитлера! — закричала она.       И снова они перед глазами: мальчик, чьи волосы были цвета лимона, тянется к ней: «Поцелуй!». Пьяный мужчина играет на гармонике: он только что проводил своего друга на фронт. Молодой еврей улыбается: он узнал, что это был бледный день, и все яркое как будто скрыто за облаком. Женщина с утюжным кулаком называет мужа свинухом: он снова не заработал денег, потому что клиентуры нет. Это — ее детство. Опаленное войной, короткое и совсем не беззаботное, но другого она не знала. Другое, которое с настоящей мамой — это подвалы и вечный страх. А здесь за пару монеток можно купить леденцовую смесь. — Я ненавижу Гитлера! — закричала девочка еще громче.       Смех руди. Крики Франца. Игра Папы. Рассказы Макса. Суп Мамы. Ворованные книги. И все это где-то там, очень и очень далеко. Оно улетело вместе с самолетом, с которого падала бомба. — Я ненави… — Замолчи ты! — накинулся на нее сзади кто-то и крупко зажал рот.       Девочка запаниковала, но хватка быстро ослабилась: — Тебе не стоит меня бояться, успопокойся.       Обернувшись, Лизель увидела перед собой юношу лет семнадцати на вид. Высокий, тощий, как спичка, имеющий голубые глаза и прямые белые волосы. «Ариец» — прошипела мысленно она. он заговорил с небольшой отдышкой, как будто бежал: — Слушай, ты, конечно, можешь продолжить здесь так орать, но здесь недалеко ходят два толстых гестаповца, и они тебя слышали. Я счел важным предупредить тебя. Нужно прятаться, девочка, и как можно скорее. — Но куда?       Парень встал и потащил ее за руку, но Мемингер недоверчиво уставилась на него, замерев на месте. — Думаешь, я тащу тебя за угол, чтобы убить? — усмехнулся он. — А есть ли тебе, что терять? Есть ли смысл бояться смерти, а? Думаю, девочка, кричащая на развалинах, уже лишилась всего, не так ли?             И я приготовился работать.