скажи тем, кого я любила

Старинный дом в викторианском стиле, затаившийся среди зелени и покосившийся от тяжести времени, напоминал Генри заброшенный парк, где мальчику однажды случилось побывать. Деревья там высохли и растрескались, но под землёй всё ещё билась жизнь, крепкие корни прочно держали свои безжизненные стволы, а значит, битва продолжалась. Так и этот дом, хранящий в себе нечто живое и бьющееся, пока существовала память, вёл своё сражение с забвением и смертью. Генри знал, что это всего лишь кирпичи и дерево, и всё равно был уверен, что стены способны хранить историю, в них живо и плещется прошлое, и если прислушаться, то можно услышать голоса прежних владельцев, заглянуть ненадолго в их мир, чтобы после, погладив шероховатый выступ камня, оставить прошлое в покое. Мрачные заросли, поглотившие прекрасный некогда сад, навевали тоску, и всюду чудился горький маслянистый запах апельсиновой кожуры, хотя поблизости и не было ни одного апельсинового дерева. Генри ступил на проклятую землю без страха, но с трепетом, какой бывает только если стоишь на пороге какого-то страшного, но прекрасного открытия. Земля после дождя была мягкой и с лёгкостью вбирала в себя следы, ненадолго делая его причастным к этому месту. Мальчик, оглядевшись, направился дальше, всем своим существом ощущая зловещее присутствие и пристальный взгляд, который, казалось, упирался в него со всех сторон. Лёгкое покалывание на коже рождало ощущение игры, которую вёл кто-то чужой, и которой Генри мог подыграть. Он обошёл дом, придавив тяжёлой подошвой своих ботинок багровые и жёлтые листья. В воздух сразу взвился бальзамический влажный аромат, заставив Генри вдохнуть полной грудью. Ему всегда казалось, что тайны пахнут, как старые склепы, где в трещинах спят куколки шелкопряда, источая кисловатый запах мокрой земли и тлена. В этом доме пульсировала тайна, и он её чуял. В саду стояли сухие деревья, чьи ветви давно позабыли тяжесть фруктов, и, приблизившись к одному из них, Генри провёл рукой по трухлявой коре. На пальцах, разумеется, осталась труха, и мальчик с неприязнью отряхнул руки. Он замер, когда неожиданно отвалился кусок коры, и из этого места по стволу потекла чёрная, напоминающая по густоте смолу, жидкость. Раздался резкий неприятный запах, и Генри отпрянул. Это маленькое происшествие не омрачило его трепетного интереса, к тому же, он просто не мог отступить. Когда в приюте обнаружат его пропажу, то немедленно первым делом станут искать здесь, зная его тягу ко всему загадочному и пугающему. И другой возможности разузнать о проклятом доме №108 у него просто не будет. Так что мальчик ещё раз осмотрел прогнившее дерево и побрёл к дому, прислушиваясь. Небо заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами, от которых всё вокруг приобрело серо-коричневый цвет. Генри посмотрел вверх, ненадолго замирая и наслаждаясь моментом спокойствия и нерушимой тишины. Ему нравились дожди и то, каким становится окружающий мир перед грядущей непогодой. Задняя сторона дома до самого чердака, где были выбиты окна, заросла плющом, ярко-красными бугенвиллиями и какими-то голубыми цветками, от которых пахло чем-то влажным и свежим. Таким образом мальчишка и решил попасть в дом. Он был довольно хорош в лазании по деревьям, так что должно было получиться. Генри поправил за спиной свой рюкзак и, подойдя к зарослям, ухватился за вьющиеся стебли. В это время тёмная и длинная тень, свесившаяся из чердачного окна, снова исчезла внутри дома, оставив плотный шлейф из запаха апельсиновых корок. Наконец, дважды чуть не сорвавшись, Генри перелез через оконную раму, скрипнувшую под его весом, и оказался на пыльном чердаке. Он приземлился, и вверх взмыл столб пыли, мальчик закашлялся и чуть не упал, натолкнувшись на груду досок. Ничего примечательного на чердаке не было, даже старых вещей, только прогнившие доски, какой-то мусор и тряпьё, которое, как показалось Генри, шевельнулось, когда он подошёл ближе. Он толком не знал, что ожидал увидеть, но его не покидало предчувствие, что всё не просто так. Спустившись, он обнаружил, что внутри дом не так запущен, как снаружи: кое-где висели довольно плотные кружева паутины, обещающей близость пауков, некоторые вещи были разрушены, зеркала потрескались и частично обсыпались на пол, из-за чего на стенах возникали блики даже в такую погоду. Но в целом обстановка оказалась лучше, чем мальчик мог представить. Он прошёл по лестнице, ведя рукой по перилам. Было приятно прикасаться к гладкому, хоть и пыльному дереву. Всюду слышались шорохи, пахло мокрой пылью и гнилой древесиной. Генри внимательно смотрел под ноги, не желая провалиться или пораниться. Ему казалось, что он очутился в другом мире, в волшебной фантазии, о которой хоть и говорят, но давно позабыли, какая она на самом деле. Каждый миг мальчик верил, что за поворотом скрывается нечто таинственное, магическое, что стоит заглянуть ему туда, как стайки эльфов разлетятся в стороны, застигнутые врасплох. Он не задумывался над тем, что о доме говорят, как о гибельном. Вера внутри него пылала неугасающим пламенем и согревала пространство вокруг. Когда их приют закрыли из-за невозможности держать двенадцать детей в огромном помещении, в котором можно устроить что-то более интересное, что принесёт прибыль, им пришлось отправиться в небольшой городок под названием Сторибрук, мрачноватый, старый и необычайно красивый, со своей запутанной историей, с домами и фасадами, увитыми цветами и виноградными лозами. И, конечно же, в самом облике города было что-то пугающее, обещающее мороз по коже. Здесь для них подготовили небольшое помещение, где они всё же уместились и, можно сказать, даже с некоторыми удобствами. Старый дом на окраине, находящийся, к тому же, по соседству, сразу привлёк его внимание, и мальчик пообещал себе, особенно после всех слухов об этом доме, что он непременно всё разузнает. И теперь он заворожённо оглядывал расписные стены, витражные окна и чувствовал, как сердце замирает от смеси страха и восторга. Словно сбывался его давний сон, в котором он упорно что-то искал, находил. Но под самый конец это «что-то» вновь от него ускользало. На стенах висели выцветшие фотографии, на них были изображены улыбающиеся люди: мужчина и женщина, а между ними белокурая девочка с ямочками на щеках. На других фотографиях была та же девочка, но каждый раз уже взрослее. Спустя полчаса блуждания Генри набрёл на комнату самой младшей жительницы этого дома. Внутри его ожидали множество нетронутых вещей, словно хозяйка вышла только на несколько минут и вот-вот вернётся. На столе лежали книги, тетрадки, несколько цветных ручек и пустые коробки из-под дисков. Он подошёл к деревянному столу с резными ножками и необычной формы ящиками. Генри открыл по очереди каждый и только после этого заметил, что один из них гораздо меньше других. Проведя пальцами по деревянному дну, он нашёл выемку, подцепил и снял деревянную панель, внутри углубления лежала странная книга с выцветшим корешком, мальчик достал её, тут же открывая, и коснулся кончиками пальцев написанных слов, будто вдавленных в бумагу. Страницы были разного размера, некоторые из них оказались цветными. В углу были нарисованные цветы, раскрашенные только наполовину. Под ними он прочёл: «Дорогой Эмме в день рождения» Это был старый дневник девочки с фото. — Эмма, — прошептал он, и словно листья, срывающиеся с веток, его шёпот сорвался и раскатился по комнате, вдруг отзываясь в каждом углу дома, будто эти четыре буквы подхватил ветер и теперь переплетал даже среди деревьев, где умолкли птицы. Его сердце гулко отозвалось ударами внутри. Генри ощутил дрожь, пробежавшую по телу, от мыслей, что это не просто имя, осевшее пленкой на губах, что оно хранит историю, и он прямо сейчас держит её в руках. Он вдруг прижал дневник к себе, как нечто драгоценное. До того ему хотелось постичь охватившее его чувство. Через пыльное окно упала полоска света, подбив стены желтоватым цветом. В этой комнате тоже было полно фотографий, на которых была изображена Эмма, её родители, и лишь на одной, стоящей на прикроватной тумбочке, Генри увидел женщину, которая прежде ему не встречалась. Фотография, так же, как и другие, была старой, потускневшей, но всё ещё могла передать образ невероятной красоты. Большие карие глаза, тёмные до такой степени, что кажется, в них можно рассмотреть собственную душу, полные губы, чёткая линия изогнутых бровей, аккуратный шрам, пронизывающий верхнюю губу. Женщина из сказок, какие читают в предрассветной сентябрьской тьме. Позади неё было то же самое окно, откуда пробивался свет, а за окном цветущие ветви вишни. Фото было в массивной рамке, посеребренной по краям. Генри убрал дневник в рюкзак и взял её, чтобы достать фото и посмотреть, что написано на обороте. Он почему-то точно знал, что там обязательно должна быть подпись. «Сегодня и после конца времён, Реджина.» Витиеватый почерк, ровные строки. Генри осторожно прикоснулся к изображению, его сердце заволокла тоска, какой прежде ему не случалось чувствовать. Словно он прикоснулся к хрупкому и забытому мирку, где ему никогда не было места. И куда ему никогда не попасть. Он не сразу понял, что рядом что-то шевелится, а когда осознал, что удушливый запах горькой цедры, поглотивший комнату, принадлежит тени, извивающейся рядом, было уже поздно. Тень поняла, что её присутствие обнаружено, и, рокоча, двинулась к мальчику, который пронзительно закричал, с ужасом взирая на огромную искажённую фигуру. Тёмная, лоснящаяся чёрными разводами, кожа лица, вытянутые руки, странно согнутые колени и горящие яростью глаза. Плотности у неё как будто и не было, вся она клубилась и переливалась, и вся она двигалась к нему. Отмерев, Генри, наконец, сорвался с места и, неосознанно прижимая к себе фотографию, рванул к выходу, позабыв о чердаке. Но, что было странно, дверь легко отпиралась изнутри, и, оказавшись на улице, он, не оглядываясь, побежал прочь. Начался дождь, и первые раскаты грома настигли мальчика, когда он уже вбежал на территорию приюта. Промокший и испуганный он незаметно добрался до спальни, где скинул мокрые вещи и порадовался, что его до сих пор не хватились, иначе пришлось бы многое объяснить, и вряд ли ему удалось бы избежать наказания. Вечером за ужином к нему подсел Ник, чтобы поделиться новыми сплетнями о гибельном доме. Он был настолько погружён в свои мысли, стучащие на все лады «это правда, всё это правда», что вздрогнул от неожиданности. И если ещё утром Генри мечтал, как расскажет Нику, что он побывал в этом доме, и в нём нет ничего страшного, то теперь слова будто застряли где-то в груди то ли от страха, то ли от нежелания делиться тайной. И последнее было куда более вероятно, потому что в тот момент Генри почувствовал себя хранителем большого и ужасающего секрета, тяжесть которого приятно отзывалась внутри. — Говорят, что эта Эмма Свон придумала монстра, и теперь он похищает детей каждое полнолуние, — почти яростно шептал Ник, стискивая в руке стакан с соком. Генри смотрел на его побелевшие пальцы, представляя, как стекло лопается и белое становится алым. Слова друга повисали в воздухе и кружили над ним, не достигая сознания. Мальчик думал о дневнике и имени, которое высечено на бумаге, и больше всего ему прямо сейчас хотелось оказаться в своей кровати, где за ширмой он сможет прочесть об Эмме Свон всё, что она написала. — Как это — придумала? — вдруг спросил Генри, откладывая вилку и отодвигая тарелку с недоеденным ужином. — Да я откуда знаю, — пожал плечами Ник, поглядывая на тарелку друга, — говорят, дар у неё был, что ни придумывала, всё появлялось или оживало. Ты доедать будешь? — Нет, можешь взять, — Генри покачал головой и равнодушно наблюдал за тем, как мальчишка быстро поглощает его недоеденный ужин. Сердце у него колотилось, однако внешне он никак не подвал вида, что взволнован. — А что за монстр? — как бы нехотя поинтересовался он, подвигая другу и своё яблоко. Ему казалось, что он дышит так тяжело и громко, что сейчас все обратят на него внимание и придётся рассказать, придётся отдать им нечто ценное, чем он хотел обладать сам. — Я сам до конца не разобрался, старшие мальчишки разное говорят, — он откусил с хрустом огромный кусок яблока и пытался его прожевать. Генри утёр со щеки брызнувший сок и терпеливо подождал, пока Ник справится с лакомством. — В том доме то ли кто-то погиб, то ли пропал, но все думали, что это Эмма и её чудовище убили беднягу. А сама Свон сбежала из города, я слышал, что её родители умерли хотя и задолго до тех событий, но тоже не просто так. После отбоя Генри, наконец, добрался до своей кровати и задёрнул шторки, свисавшие сверху. Оказавшись в полной темноте, мальчик дождался, пока двое его соседей уснут, и достал дневник Эммы Свон, включил фонарик, подаренный старым лавочником мистером Голдом, и с трепетом принялся читать. Каждый раз, когда он переворачивал страницу, его руки дрожали, а в горле образовался ком. Он вчитывался в каждую строку неровного почерка и с замирающим сердцем откидывался на подушки, чтобы немного передохнуть от захлёстывающих эмоций и пережить то, что прочёл. Сначала он не заметил повисшей тишины, наслоившейся вокруг него, а после расступившейся, чтобы впустить негромкие постукивания чего-то крошечного, но острого, словно коготок кошки или клюв птицы. А между тем за звуком пришло ощущение наполненности, будто пространство стало теснее из-за незримого присутствия. Генри вдруг понял, что замер, а кожа покрылась мурашками. Зловещий холодок подкрался со стороны окна, и мальчику предстояла самая сложная часть: нужно было выключить фонарик, набраться смелости и выглянуть за ширму. Постукивание продолжалось, будто призывая внимание Генри, и он, собравшись с духом, резко сдвинул ткань и вскочил к окну. Сначала Генри оцепенел, не в силах осознать, что и впрямь смотрит в два ярко горящих злобой глаза. И что помимо ярости в них была до того страшная тоска, что, отмерев, мальчик попятился назад, больно стукнувшись о перекладину кровати над ним. Пять острых когтей, скользивших вниз по стеклу, будто поглаживая, блеснули в свете луны, порождая тот самый звук, выманивший мальчика из кровати. Они смотрели друг на друга ещё какое-то время, а затем, мучительно сверкнув глазами, высокая тень мелькнула в сторону, оставив кусты под окном трепетать от беспокойства.  — Тоска выгрызла в сердце пустоту, и королева, обратившись чудищем, сгубила волшебную страну, отнявшую всех её принцев, — шёпотом сорвалось заученное наизусть выражение из сказки, спящей в старом потрёпанном сборнике — всем, что осталось от прошлого Генри. Генри тяжело дышал, чувствуя, что ещё немного —сердце вырвется прочь, с такой силой оно билось. Повинуясь странному порыву, он распахнул окно, и на него пахнуло порывом прохладного ветра, влажного и переливающего сладко-горькими нотами. Передумав будить друга, Генри вернулся с по-прежнему колотящимся сердцем на свою кровать, плотнее натянул ширму и принялся читать дальше. «Я помню её в каждом мгновении моей жизни, ибо все они так или иначе заканчивались или начинались с неё. Сошедшая со страниц моих сказок, она впитала всё волшебство мира, этого и любого другого. Может, потому я больше не могу найти их. Но если бы меня спросили, хочу я изменить что-либо в своей жизни, я бы ответила, что хочу — я хочу, чтобы она появилась раньше» Генри задумался над тем, каково было бы испытать чувство, каким владела Эмма, что значит любить кого-то столь сильно, чтобы вырвать его из несуществующей реальности. Он вспомнил о старом сборнике сказок, с которым его нашли, и то таинственное имя, высеченное на бумаге дрожащей рукой. Генри свято верил, что мать хотела, чтобы однажды по этим сказкам он смог отыскать её и вызволить из беды, из-за которой ей пришлось отдать его. И даже когда над его глупыми теориями смеялись, мальчик не злился и не обижался. Он только мягко улыбался, зная, что однажды он найдёт то, что ищет. И теперь Генри думал о том, что будь у него такой же дар, как у Эммы Свон, он вдохнул бы жизни в каждую сказку Маленькой Сказочницы, чтобы их герои рассказали, что случилось с его матерью. Перевернув последнюю страницу, мальчик выключил фонарь, закрыл дневник и провёл по растрепанному корешку пальцами. На этих страницах разместилась чужая жизнь, оборванная в самый критический момент, и Генри понял, что не сможет дальше спокойно жить, если не получит окончания этой истории, такой красивой и подчас трагичной. Он раздвинул шторки, впуская к себе уже рассветные лучи, подбитые малиновыми всполохами и не думая о том страшном силуэте, удаляющемся от его окна, о той силе, что пробудила в нём все чувства: от страха до какого-то необъяснимого удовольствия. Заря занялась в полную силу, и всё вокруг несло на себе алые отблески. Генри выбрался из постели, оглядев спящего друга и мальчика, который спал над ним, их умиротворённые лица показались Генри чужими. Теперь он носил в себе тайну совсем как гибельный дом, который таил своё чудовище. И лишь одному Генри было известно, что чудовище и впрямь существует. И что будоражило в сотни раз сильнее — чудовище знает, что существует Генри. Он заложил фотографию, которую отчего-то перед этим снова прижал к сердцу, в дневник Эммы. Под рёбрами сжалось и забилось сильнее, будто отозвавшись. В голове зазвучал чей-то голос, воскресивший последнюю строку, которой заканчивался дневник: «Я любила её больше всего на свете» ____________________________________________________________________ Ей было семь. Они дразнили её, а потом один мальчишка и вовсе загнал её на дерево и бросался камнями, пока она не забралась ещё выше, изодрав платье и оцарапав ноги. Глаза жгло от слёз, и всё, чего ей хотелось — это оказаться в маминых объятиях, но мамы не было дома, а папа наверняка заперся в своём кабинете, работая над новой книгой. Эмма просидела на неудобной ветке, отгоняя насекомых и глядя куда-то сквозь листву, где просвечивало небо, до самого вечера, пока в домах напротив не стали зажигать свет. Она видела, как люди садятся за накрытый стол, смеются, разговаривают, треплют детей по голове, и её маленькое сердце свинцовыми кольцами увивала печаль. Посидев ещё немного, Эмма стала осторожно спускаться и всё же под конец не удержалась и с треском свалилась прямо на землю, больно ушибив колено. Но заплакать она себе не позволила. Даже когда в памяти вновь всплыли насмешки тех, с кем она отчаянно пыталась подружиться. «Чудачка» Она читала им свои сказки, записанные в новую красивую тетрадь, которую подарил ей отец, а затем показала, что умеет вдыхать в эти самые сказки жизни, в надежде, что ребятам сразу захочется принять её в свою компанию. Она внимательно следила за их лицами, когда картинки в сознании стали раскрываться, обретать силу, а затем искрами сходить в реальность, за пределы её воображения, где работал этот прекрасный механизм. Но как только из-под земли пробились цветы невообразимого цвета, а из их лепестков вырвались голубокрылые бабочки, о которых она прочла им до этого, ребята, отчего-то испугавшись, начали обзываться и сказали, что такой, как она, здесь не место. А она, Эмма, ненормальная. Они почему-то так злились из-за её выходки, что обратили всю эту агрессию против неё же, заверив своими действиями, что Эмма странная и никому ненужная девчонка. Её дар, которым она сама так дорожила, был отвергнут. Его не поняли, а её не приняли, потому что это ненормально. Потому что когда люди не понимают чего-то — они боятся. А страх заставляет их действовать свирепо и с особой жестокостью. Встряхнув колени и размазав кровь по одному из них, девочка задрала голову, чтобы ещё раз посмотреть на место своего укрытия. В следующий раз она оставит на нём свои метки, решила Эмма. И больше никогда не станет использовать свой дар. Она поняла, что не сможет сказать даже родителям, ведь тогда они тоже узнают, что она странная, что она «чудачка», и отвернутся от неё совсем. Несчастная и одинокая она побрела домой, где всё ещё не было мамы, а папа трудился над новой историей, в которой его маленькой дочери не было места. Он говорил, что теперь-то, наконец, получит долгожданное признание, как только книга будет издана. Эмма очень хотела, чтобы так и случилось, потому что тогда папа освободится и станет проводить с ней гораздо больше времени, и может, даже мама не работала бы так часто, и они могли бы играть все вместе. Добравшись до старого дома, куда они переехали не так давно, Эмма смогла сообразить нехитрый ужин для себя и для отца, который всегда говорил, что её сандвичи самые вкусные. Поев, девочка решила выйти в сад — любимое место в новом жилище. Свежий и таинственный, как ей казалось, он влёк её в самые трудные моменты, наполняя спокойствием и чувством принадлежности хоть к чему-то. Там ей нравилось писать больше всего. Особенно под песнь засыпающего солнца. Дом манил её, завораживал, он шептался и говорил с ней, истории здесь обретали лица, забивались в трещины, стекали по стенам и оседали пыльцой на балках под потолком. Но лучше всего, конечно же, был сад, будто здесь билось её сердце. В полумраке всё преображалось, и больше всего Эмме нравилось именно это время. Среди розовых кустов мерцали оранжевые фонарики, придающие спящим цветам мягкие оранжевые черты. Глицинии, поглотившие высокий забор, источали насыщенный аромат, от которого в воздухе разливалась свежая сладость. И в моменты познания этой красоты и ощущения какого-то неземного счастья Эмма, вопреки всему, вдруг почувствовала себя самым одиноким человеком на земле и больше не сдерживала слёз, хлынувших по щекам. Она подбежала к вишнёвому дереву, которое прикрывало ветками окно её комнаты, и забралась между стволом и стеной дома, усевшись на расстеленный матерью плед прямо на дорожке. Поджала к груди колени и, обхватив их руками, позволила себе расплакаться ещё сильнее и не увидеть, как свисающие вишни качнулись в её сторону, будто желая утешить её слёзы, напоив вишнёвым соком. Если бы только у неё был друг, лишь её друг, который всегда мог бы быть рядом, поддерживать и играть с ней, когда захочется. Друг, у которого всегда было бы для неё время. Кто-то взрослый, чтобы все завидовали, что с ней, малышкой, дружит настоящий взрослый. Но Эмма также знала, что если бы такой друг у неё и был, то никому бы она об этом не сказала, гордо нося свою тайну и жалея остальных, кто об этой тайне даже не то что не подозревал, но даже представить не мог, чего у него нет. Эта мысль отзывалась сладостью где-то в глубине её существа. И всё же маленькое сердечко затопило такое отчаяние, что даже слёз больше не осталось. Только тупая и объёмная боль внутри. Боль одиночества и жажды того, кого на этом свете даже не существовало. Эмма тихо всхлипнула, представляя образ невероятно сильной колдуньи, обязательно колдуньи, а почему, девочка не могла ответить и самой себе. Ни о чём не думая, Эмма рисовала в своём воображении образ женщины из старых забытых легенд. Женщины, о которой она писала каждую свою сказку. Женщины, которая вдруг оказалась бы правдой и сбылась для неё, для Эммы, чтобы стать ей верным другом, кем-то, кого Эмма полюбит всей душой, и кто в равной мере сможет ответить на эту любовь с такой же силой. Она видела белую, почти сияющую, кожу, необыкновенной красоты глаза, где можно различить отблеск самых дальних звёзд, волосы, словно смоль, рассыпавшиеся по хрупким плечам, красивый и полный рот, маленький бледный шрам, задевший верхнюю губу. Шрам, который она получила в древних сражениях с великанами или старым злым колдуном, жаждущим отобрать у неё корону и проникнуть в этот мир, чтобы добраться до маленькой девочки, имеющей такую большую ценность, что за неё ничего не жаль. За девочку, ждущую где-то в тени вишнёвого дерева свою волшебницу, которая всё не приходит. Эмма вздрогнула, когда чья-то тёплая рука накрыла её сплетённые пальцы, она подняла голову и столкнулась с теплом, плещущимся на дне карих глаз, безумно красивых и не подвластных ни одному описанию, какое мог бы выбрать человек, но какое чувствовала сама Эмма, только лишь взглянув в них. Она столкнулась с улыбкой, потревоженной тонкой линией, расчертившей губу, с улыбкой, украшенной будто соком тех самых вишен, которые вкуснее всего есть на заре, собирая языком росу. И тепла было всё больше и больше, и вот вся она переливающаяся и сияющая прижимала к себе девочку, дрожащую от горестного одиночества и небывалого счастья, потому что этому самому одиночеству пришёл конец. — Ты теперь всегда будешь со мной? — шёпотом спросила Эмма, боясь потревожить своим голосом сладостную тишину. Она отстранилась, снова заглядывая в карие глаза. — Всегда, — кивнула женщина. — Даже когда закончится время, я буду с тобой. Эмма улыбнулась, почувствовав впервые в жизни, что теперь она по-настоящему не одна. Волшебство заклубилось над ними, подобно мельчайшим песчинкам, отозвалось в сердце, заиграло на зелёных листьях, высветилось в глазах, и Эмма почувствовала, что так правильно, что вот оно, то самое, и с восторгом произнесла: — Реджина. Имя сорвалось с губ, прокатилось в пространстве, задрожало и зазвенело. Женщина кивнула, на её губах отразилась мягкость улыбки, очертив тонкие и едва заметные линии в уголках рта. — Мне нравится. — Означает — королева, — добавила Эмма, замирая от восторга в мыслях о той самой королеве, которая сражалась за неё с полчищами великанов, и снова прижалась к ней, чувствуя всем своим существом невероятный запах подсушенных апельсиновых корок и топлёного мёда.