скажи тем, кого я любила

Ей было четырнадцать. Луна заглядывала в окно, и на полу разливалось лунное молоко, на котором Эмме чудилась лёгкая рябь. Её сердце уже билось не так сильно, и дышать стало легче, ночной кошмар, сковавший её тело, отступил под жарким теплом чужих объятий. Спокойствие и чувство безопасности отвоёвывали её обратно у кошмара. Реджина оказалась рядом, как только Эмма вскочила на постели, хватая воздух ртом и отчаянно желая разбить руками мрак вокруг себя. Так удивительно было проснуться и в тот же миг осознать, что всё дурное осталось на задворках сна. — Всё хорошо, — Реджина гладила её по волосам, по спине, прижимая к себе, давая Эмме что-то привычное, давая ей чувство комфорта. — Это всего лишь ночной кошмар. Звёзды закружились по потолку, стоило только подумать о них, собрать созвездия над головами и вдохнуть свежесть, заглянувшую через распахнутое окно. Эмме всегда нравились распахнутые окна, будто проход в совсем другую реальность. — Я всегда боюсь, что они сбудутся, — прошептала Эмма, обхватывая руку Реджины. — Ведь во сне я не контролирую того, что могу сделать. — Поэтому здесь я, — ответила ей Реджина и мягко улыбнулась. Внутри в то же мгновение разорвались маленькие фейерверки радости, умиротворения и чего-то необъяснимого, незнакомого, но такого желанного. — Я удержу все твои дурные сны, они не навредят тебе. Эмма выдохнула и заглянула ей в глаза. — А если они навредят тебе? — страх за самое драгоценное, что у неё было, распространился мгновенно по всему телу, но Реджина сжала её крепче, накрыла их воздушным одеялом и покачала головой. — Ты создала меня неуязвимой и могущественной, — Эмма улыбнулась ей в ответ, — тебе не нужно бояться за меня, Эмма. В окно влетел новый порыв ветра, принеся с собой запах ночного сада после дождя. Небо разъяснилось и отсвечивало своими многочисленными звёздами, разбрасывало их, словно блестящие кораблики, по лунному молоку, разлитому на полу комнаты, и те плыли в никуда, оставляя в память о себе лишь мерцание. — Расскажи мне историю, — попросила Эмма, уютнее устраиваясь в руках Реджины, наблюдая, как над ними взвились стайки светлячков. А по полу и впрямь пошла рябь, и взмыли корабли, подняв паруса, переливающиеся серебряными нитями. Голос Реджины, мягкий и бархатистый, зазвучал в тишине, сливаясь с лунными реками на полу, в нём была сила, от которой в памяти вставали события, не пережитые, но отчего-то узнаваемые: — Про тот лес говорили, что там неладно, а обрушившийся замок, стоящий в лесной глуши, проклят тысячи лет. И души там страдают и терзают тех, кому не повезло забрести в те края. Только правды живым никогда не узнать, ибо они ограничены своей плотской оболочкой, правда откроется только тому, кто так же мёртв, ибо мудр. Эй, мертвец, остановись, послушай. А история эта о том, как призраки выходили праздновать Рождество, откупоривали бутылки и разливали шампанское. Танцевали до самого утра и смеялись над всем земным. История эта о том, как Королева обрекла королевство своё на проклятье и полдничала бы с ним вечностью, если бы не явился Спаситель. Вот тут-то сказка и сошла с намеченного пути, потому как сердце Спасителя, которое Королева вознамерилась получить, не пришлось отнимать силой. Любовь их вышла такой красивой, что вослед ей разрастались яблони, падали звёзды, и небо смешивалось с землёй. Проклятье пало, и никому больше не было до него дела. Реджина замолчала, увидев, что Эмма давно крепко спит, и, придвинувшись чуть ближе, положила голову на её подушку, закрывая глаза и погружаясь в сон, где храбрые Спасители сражались за своих Злых Королев. _________________________________________________________ Генри никак не мог справиться с дрожью, охватывающей его каждый раз, когда он думал об одной из сказок Реджины, рассказанной Эмме в самые тёмные и тяжёлые ночи. Его наполняли мириады чувств, поблёскивающих на дне его карих глаз. Весь день он провёл, скрываясь от суеты, в ветвях старого дуба исполинских размеров, где было очень удобное пересечение веток, образовывающих что-то вроде колыбели или укрытия, куда он забрался, чтобы перечитать потрёпанный сборник. Он без труда отыскал историю «О влюблённых призраках», перечитал, подавляя трепет. Это была та самая история, о которой он прочёл в дневнике Эммы. Затем перевернул страницу и произнёс тихим голосом название следующей сказки: «Золотые яблоки». Мальчик усмехнулся, вспомнив, как однажды прочёл её Нику, и тот никак не мог понять, почему яблоки называются золотыми, когда они самые обычные. Генри объяснил ему, что ценность их заключалась в том, что они были единственным, что осталось от королевы, которую любил рыцарь, от той, прежней, не искажённой горем и яростью. Но Ник так и не понял, а Генри не стал пытаться. В конечном итоге важность состояла в том, чтобы понимать самому. Генри почувствовал, что каким-то образом его история связана с историей Эммы и Реджины. И если вторую спросить было невозможно, то Эмму мальчик собирался найти. Возможно, она поможет отыскать ему семью. Эти мысли вселили в него надежду такой силы, что на мгновение он перестал дышать и покрепче ухватился за когтистую ветку. Однако в пространстве витало беспокойство, тонкое и едва различимое, но оно просачивалось отовсюду, будто сам город о чём-то тревожился. Генри спустился и огляделся, всё казалось неизменным, никто ни о чём не подозревал, но в его сердце зрела тревога, его сердце отзывалось на чужеродные вибрации, и подсознательно мальчик понимал, с чем связана эта напряжённая атмосфера. К вечеру вновь разразилась гроза, шумная и ослепляющая, она терзала деревья и дома, словно огромное чудовище. Среди остальных бродили тревожные разговоры о пропавших детях, которых видели неподалёку от гибельного дома. Но воспитатели быстро пресекали эти разговоры. За ужином Генри кусок в горло не лез, однако он заставлял себя есть, вслушиваясь в каждый шорох и чувствуя себя так, будто оказался на чьей-то раскрытой ладони и на него смотрят со всех сторон. Напрочь исчезло чувство безопасности и комфорта, сопровождающие мальчика в такие вечера, ведь нет ничего лучше, чем сидеть за накрытым столом, вслушиваться в бушующую непогоду и смотреть в залитые дождём окна. — Грейс сказала, что в городе гниют деревья, цветы вянут, — с придыханием прошептал Ник, когда они уже после отбоя лежали в своих кроватях, — будто сама земля взбунтовалась. Он шмыгнул носом, и Генри посмотрел на друга. Его глаза блестели, как каждый раз, когда дело касалось всего загадочного и ужасающего. Но у Генри не было настроения поддерживать разговор. Он всё думал о доме, в котором притаился монстр, о детях, которые пропали. И чья судьба теперь была неизвестна. О том, что все бедствия начались в тот момент, когда ужасная тень заметила его вторжение. Генри был уверен, что именно тень — то зло, которое отравляет город. В спальне стало холодно, и он вновь ощутил тяжесть чужого присутствия, мальчик повернулся лицом к окну и долго всматривался в размытые линии, в этот раз он почему-то не ощущал страха. Будто внутри него царила та же прохлада, что и в комнате, только гораздо спокойнее. Он поднялся с постели, игнорируя болтовню друга, который, казалось, ничего не замечал, в то время как очередная вспышка молнии выбила из общей картины созерцания всё ту же высокую тень. А затем в темноте сверкнули горящие глаза. Тень была прямо за окном, уродливая и искажённая. Они смотрели друг на друга, и Генри чувствовал странный прилив ностальгии, будто он тосковал по чему-то, что с ним не происходило. А может, это были вовсе не его чувства. Он приложил раскрытую ладонь к стеклу и вздрогнул, когда чудовище за тонкой гранью между ними повторило его жест. Расправляя длинные скрюченные пальцы точно по контурам пальцев Генри. — Тебя придумала Эмма? — шёпотом спросил он, вглядываясь в глаза монстра, но как только прозвучало имя, тень разъярилась, дёрнувшись, и стремительно стала уноситься прочь с чудовищным воем, который потонул в новом раскате грома. Эмма сделала тебе больно. Эта мысль разбилась в сознании мальчика на тысячи кусочков. Он вернулся в свою кровать, нащупал под подушкой шероховатую поверхность дневника Эммы и осторожно вытащил его, перебирая пальцами страницы. Генри остановился на той, где были нарисованы розы. Перед его глазами живо встали картины цветущего сада, лёгкость окутала его сердце, и оно забилось так, будто никогда не знало горечи. _____________________________________________________________________ Ей было шестнадцать. Родители говорили, что в её возрасте уже пора ходить на свидания, что у неё должны быть друзья, как у любого нормального подростка. Но Эмме никто не был нужен, каждый день она спешила домой, чтобы запереться в своей комнате, где её ждала Реджина, или блуждать по дому, забираясь в неожиданные места, представляя, что они остались вдвоём во всём мире. Шептались, придумывая страшные истории, искали сокровища и всегда находили. Дом стал их крепостью, где за каждой дверью поджидало волшебство. А вечерами они выходили в сад, пересаживали цветы, ухаживали за розами и бесконечно долго разговаривали, следуя друг за другом, словно тень. И ни одна живая душа не замечала того, что творилось вокруг. С каждым днём Свон всё сильнее погружалась в мир, созданный ею самой, где ей было хорошо и комфортно. Повсюду переливалось нечто волшебное, таинственное, пахнущее старыми замками и дикими цветами, нечто доступное только ей и Реджине. И они обе знали, что остальным здесь просто не было места. Их дружба, подобно свежему ручейку, невесомо перетекала вокруг дома, шелестела в саду, угадывалась в тени комнат и свободно расцветала, когда родители Эммы, ослеплённые обыденностью и реалиями жизни, просто не могли ничего заметить. Реджина всё понимала и смотрела так, будто лучше Эммы никого не существовало, и вовсе не потому, что она не знала других людей, а оттого, что в них не было нужды. Её миром была Эмма, а она была сердцем Эммы, и это временами пугало, ведь то, как она чувствовала, билось огромной силой внутри девушки, но являлось самой естественной вещью на свете, потому что было правдой. — Ты смотришь на меня не так, как раньше, — сказала она однажды, когда Эмма передала ей срезанные цветы. Реджина сложила розу к розе и устремила взгляд к Эмме. Девушка застыла, не смея обернуться. Её дыхание, толчками вырывавшееся из губ, сливалось с ветром, и тот как-то жалобно вздыхал, словно понимая чужую грусть, подёрнутую поволокой нежности. — По-другому не получается, — тихо произнесла она, — слишком много всего. Ты любишь меня от этого меньше? Реджина рассмеялась так звонко, и на мгновение обе испугались, что их могли услышать родители Эммы. Но их по обыкновению не было дома, так что обе же опомнились, что бояться нечего. А если и так, то они никогда ничего не замечали. — Если бы даже хотела, — произнесла Реджина, — то не смогла бы любить тебя хотя бы немного меньше. — Хорошо, — отозвалась Эмма, наконец, поворачиваясь к ней и заглядывая в глаза. И больше они об этом не говорили. — Что стало со Спасителем и Королевой? — спросила Эмма, когда вечером они укрылись в саду за высокой изгородью. Она смотрела, как Реджина вздыхала, и как от этого движения вздымалась её грудная клетка, приоткрытые губы подрагивали в преддверии улыбки, и она не ошиблась. Реджина улыбнулась, ей всегда казалось милым то, как Эмма избегает называть Королеву злой. Не потому, что она отрицала эту часть персонажа, но потому, что для неё это не имело никакого значения. И, конечно же, она отождествляла себя со Спасителем. — Они прожили долгую-долгую жизнь и остались влюблёнными даже после смерти, — сказала ей Реджина, наблюдая, как меняется выражение лица Эммы. — И теперь каждое Рождество они устраивают бал, где кружатся в танце до самого рассвета, а на заре снова растворяются, подобно ночным теням. Ты же записала эту сказку. Эмма пожала плечами, устремляя взор вдаль, в ночное небо, разбросавшее свои звёзды. Она ощущала какое-то томление, тягучесть момента, и ей казалось, будто время перестало существовать, оттого и было так хорошо. — Когда об этом говоришь ты, — ответила Свон, — конец становится реальнее, чем если бы я вдохнула в него жизнь. ______________________________________________________________________ Ей было восемнадцать. И почти все эти годы Реджина всегда была рядом. В самую тёмную ночь, во времена смятения и страхов. Она успокаивала лёгким прикосновением, теплотой дыхания, она была всюду и во всём. Эмма делила с ней самые радостные и горестные моменты, коих было много после того, как её родители погибли в автокатастрофе в канун её восемнадцатилетия. Тогда долгими ночами Реджина говорила с Эммой обо всём на свете и не ждала ответа, она рассказывала ей сказки, несмотря на то, что Эмма больше не могла записывать их, сказки, такие похожие и одновременно непохожие на реальную жизнь. Читала скучные книги отца, из-за которых Эмма подолгу не могла уснуть, представляя, как буквы оживают, сходят образами с пожелтевших страниц, и временами на самом деле позволяла им оживать, чтобы вести долгие беседы, заканчивающиеся крепким сном и всё ещё витающие утром в подслащенном росой воздухе. Эмма заживала долго, и всё это время её миром была Реджина. Её миром всегда была Реджина. Даже задолго до её появления Эмма знала, что однажды она придёт, иначе как было объяснить, что в конечном итоге она всё же сбылась? И она смотрела на неё, чувствуя, как сердце вновь наполняется, как пустота исчезает под напором новых чувств, острых, ярких, таких буйных, что порой приходилось прикладывать руки к грудной клетке, отсчитывая, сколько раз сердце ударилось о ладонь. Взрослея, Эмма понимала, что менялась и её любовь, становилась крепче, глубже. И самой себе она казалась такой маленькой для всего этого огромного чувства, каким-то чудом вмещающимся внутри неё. — У тебя такие руки, — говорила она, обхватывая тонкие пальцы своими, гладя и наслаждаясь ощущениями. Мягкость кожи выбивала воздух из лёгких, и дышать было почти невозможно, только касаться и поражаться каждому мгновению, в котором это прикосновение существовало. Ими будто вывешивали звёзды, расшивали небо солнечными лучами, ими гладили землю и та плодоносила. И Эмма целовала горячие ладони, веря, что они исцеляют душу, и смотрела в карие глаза, отражающие силу времени и свет её жизни. За стенами этого дома и за пределами её сада, который со временем разросся до такой степени, что скрыл в себе весь задний двор, для Эммы больше не существовало ничего другого. Вся жизнь была заключена в женщине, на которую она смотрела и видела сказочные миры, преисполненные магией, звёздную россыпь на краю Вселенной, океаны, поглотившие корабли, потому что лишь так могли выразить свою любовь. И никому не было до них дела. Может, потому что Эмме так хотелось, а может, потому что никому не хватало решительности заняться судьбой девочки из дома №108. В то время как Эмма ловила каждое движение Реджины, наблюдала за тем, как она говорит, как меняется её лицо в свете зари, какой становится улыбка, когда закатное золото лениво стекает на сонные цветы в их саду, как карие глаза становятся почти ореховыми при взгляде на пылающую алым и золотым полоску горизонта. На небольшом клочке земли ожила собственная сказка Эммы. В городе и колледже её по-прежнему сторонились, памятуя о старых слухах и неясной тревоге, которую она рождала в сверстниках, но это давно не приносило никакого беспокойства. Она осознавала свою силу и больше не боялась. Однажды, разбирая чердак, она нашла старую фотокамеру отца и несколько кассет с неиспользованной пленкой. Реджина долго упиралась, что было довольно забавно, и всё же Эмме удалось сделать снимок. Даже несколько, но по-настоящему хорошим получился один. В нём будто удалось заключить тот живой момент, передающий застывшее настоящее. Его Эмма проявила и сразу же поставила в рамку, где после она обнаружила подпись. Никто в салоне не спрашивал её, кто изображён на фото, как и никто не знал о существовании Реджины, которая хоть и была из крови и плоти, но не существовала для других. — Нужно сделать ещё несколько, но в саду, — как-то сказала Эмма. — Зачем тебе бумага, если ты и так можешь смотреть на меня? — спросила Реджина, присаживаясь рядом и сосредоточенно рассматривая снимок. От неё пахло землёй и сочной травой, потому что до этого они обе возились в саду, обновляя рассаду. — Фотографии умеют останавливать время, — отозвалась девушка, чуть откидываясь назад и касаясь спиной плеча Реджины, — глядя на них, мы всегда можем пережить этот момент снова. Реджина уловила в голосе Эммы печаль, но ни о чём не стала спрашивать. Не было нужды. — Хорошо, — согласилась она, — ещё один. И Эмма действительно сделала ещё один снимок. Чтобы всю последующую жизнь ей было к чему возвращаться.