скажи тем, кого я любила

Всё произошло слишком быстро. Они пробрались через забор, утопая в грязи, открыли парадную дверь и вошли в дом. Сыростью пахло так сильно, что казалось, будто между одеждой и кожей пролегла сырая пелена. Стоящая тишина была зловещей и оглушающей, словно ещё несколько часов назад здесь не издавались ужасные звуки страшного зверя. Генри был уже у лестницы, когда сдавленный голос друга окликнул его, заставляя обернуться. Яркая вспышка молнии озарила лицо Ника и жуткой твари, держащей когтистыми руками мальчика за горло. Она будто бы вилась вокруг него и в то же время была абсолютно точно на одном месте. Глаза горели безумием. Она выжидала, она предвкушала пир и ликовала своей победе. Высокая и сильная, тень приподняла мальчика над полом, и тот бессильно пискнул, заставив Генри рвануться вперёд, однако монстр вытянул одну руку, призывая его остановиться. — Верни мне моё, — голос тени был ещё более страшен, чем её вид. У Генри похолодело внутри от звука, издаваемого существом. Дрожащими руками он потянулся к дневнику, достал и протянул тени, но та лишь раскатисто рассмеялась, выбивая дневник из рук мальчика. Тот упал на пол, из пожелтевших страниц выпала фотография. И Генри, и тень долго смотрели на фото, а потом друг на друга, испытывая странную тоску, охватившую, кажется, весь мир вокруг. Его разум пронзила молниеносная мысль с острыми краями, ужасающая догадка, потому что теперь он точно знал, на кого смотрел. На глаза навернулись слёзы. Он должен был догадаться и раньше, ведь всё очевидно. — Верни то, что моё, — снова повторила тень, и её голос отразился от стен подобно тысячи маленьких, шелестящих эхо, — и спасёшь друга. И может, даже этот никчёмный город. Они оба: и тень, и Ник исчезли, Генри даже не понял, в какой момент. Сердце неистово билось внутри, выколачивая тяжёлые удары. Где-то лаяли псы, и небо гремело, перекатывая свои снаряды. В голове лихорадочно пульсировала мысль. Найти Эмму. Отчаяние затопило с головы до ног, сделало его тело таким тяжёлым, что мальчик едва передвигал ноги, выходя на улицу, залитую дождём. Тот уже утих, но всё же осталось ощущение зависших в воздухе капель. Генри снова держал в руках дневник Эммы и книгу Маленькой сказочницы, он был всего лишь мальчиком, каким образом ему удастся отыскать Эмму? Даже позвать на помощь он не мог, точно зная, что никто не откликнется. Ему даже не поверит никто. Он был один во всём мире, наедине со своим отчаянием. Но слова пришли сами: — Эмма, — позвал он, и слова его, подхваченные ветром, закружились во тьме. — Ты нужна мне. Генри так привык обращаться к незнакомой девочке, которая давно выросла, что в её образе видел кого-то близкого к себе, ощущал ту связь, которой ему так не хватало по жизни. Связи с кем-то родным, далёким и таким необходимым. В воздухе что-то переменилось, будто произошёл какой-то сдвиг. Генри поднял голову и увидел, что за ним наблюдают. Маленькая птица с крыльями, обведёнными золотым свечением. Мальчик нахмурился, всматриваясь в незваную гостью и пытаясь понять, не мерещится ли она ему. Птица взметнулась с ветки и, задержавшись в воздухе, полетела куда-то за пределы одичавшего сада. Прижав к себе книгу, мальчик, не раздумывая, помчался следом. Под зарослями отыскалась калитка, которую он ловко отпер. Генри бежал, забивая лёгкие холодным воздухом, бежал, не разбирая дороги, не обращая внимания на то, что ноги давно промокли и замёрзли. Лицо горело от ветра, но он следовал за птицей, разгоняющей тьму своими крыльями, потому что знал — она укажет путь, к которому он так стремился. _____________________________________________________________________ Куда бы Эмма ни приехала, всюду ей не было места. Люди были неприветливыми и будто ненастоящими, с картонными улыбками, картонными сердцами, они смотрели сквозь неё, словно она — не больше пустого места. И в ответ получали такой же безразличный взгляд, лишь изредка занавешенный злобой. Работа, которую удавалось найти, не приносила ни удовольствия, ни дохода, потому временами Эмма прибегала к помощи своего дара, ненавидя своё существование и свою никчёмность. Но больше всего она ненавидела то, что прекрасно знала, почему испытывает это уродливое чувство и что скрывается под ним на самом деле. Ведь даже здесь ей не хватило смелости и выдержки, чтобы признать это. Признать перед самой собой. А ночи приносили жестокие сны и тоску. Тоску, от которой хотелось метаться из стороны в сторону, бросаться на стены и успокаиваться лишь тогда, когда боль оставалась бы алым на серости стен. Эмма грезила Реджиной и боялась её образа подобно дикому зверю, страшащемуся огня. Иногда она мерещилась ей в толпе серых лиц, и сердце замирало от радости, а потом Эмма вспоминала, что сделала и чем были овеяны последние их мгновения вместе, и мир вокруг искажался, ноги отказывались держать её тело. Однажды после одного из таких видений Эмма попала в больницу, где узнала, что беременна. Её обуял страх, почти что ужас, от одной только мысли, что рядом появится крошечное существо, которое будет нуждаться в защите и любви. А она не сможет дать ни того, ни другого. Решение пришло не сразу, а как только это случилось, Эмма впервые за долгое время взяла ручку и бумагу, чтобы однажды её малыш смог отыскать все ответы в книге. До самого рождения мальчика Эмма писала сказки о Рыцаре, о Королеве, о Принцах, о любви, какой не бывает даже в сказке, о тьме и боли, которые бывают даже в сказке. Она почему-то верила, что её ребёнок сможет всё понять. Она писала о потерях и ненависти, которая рождается из горя, о любви, которая не исчезает, несмотря на страх и предательства. Своего малыша Эмма взяла на руки лишь раз, чтобы с ним попрощаться. Может, если её не будет рядом, с ним окажется кто-то, кто будет любить его изо всех сил. Кто убережёт его, если однажды за ним придут призраки прошлого его матери. Может, однажды, он и сам её позовёт. _______________________________________________________________________ Дома и дорога сменились пустошью и лесом. Генри остановился у первых деревьев, чтобы перевести дух. Его знобило от жара, охватившего тело, ноги гудели от нагрузки, а в грудной клетке будто бы разгорелся пожар. Тяжело дыша, он прислонился к стволу дерева, убедился, что его всё ещё ждут, и, ещё немного постояв, снова двинулся в путь, но уже более спокойным шагом. Через какое-то время он заметил, что деревья стали другими, стали тоньше и ниже, и только подойдя, Генри понял, что это яблони. Неба совсем не было видно, но всё же откуда-то пробивался тусклый свет, не позволяя ему остаться в кромешной тьме. Продолжая пробираться сквозь густой лес, Генри пытался не запутаться в корнях, выбивавшихся из-под земли и норовящих ухватить его за ногу. Разумеется, ничего такого корни сделать не пытались, но взволнованный ребёнок после выматывающего пути, помня, с чем ему пришлось столкнуться, теперь во всём искал проблески жизни или любого иного волшебства. Впереди показались очертания высокого дома, обнесённого колючей изгородью, как он заметил позже. Птица, ведущая его в пути, растворилась в ночи. Генри добрался до дома и остановился у ворот. Атмосфера здесь была такой же тяжёлой и таинственной, как и в том месте, где когда-то произошли чудовищные события, увлёкшие мальчика за собой. Вспомнилась сказка о призраках, выходящих праздновать Рождество, и любовь Спасителя и Королевы, вослед которой разрастались яблони и падали звёзды. Яблони. Генри огляделся, всюду были эти деревья с переливающимися листьями, с плодами, будто присыпанными серебряной пыльцой. Перехватило дыхание, когда он понял, что всё это время Эмма всегда оставалась где-то поблизости. А за домом вращались ветряные мельницы, подобно маякам. Эмма хотела убежать от прошлого, но оставила слишком много воспоминаний при себе. Скрипнула дверь, и с колотящимся сердцем Генри обернулся, сталкиваясь с пораженным взглядом женщины, обрамлённой жёлтым сиянием света за её спиной. Её длинные золотистые волосы спадали по плечам и волновались, подобно водной глади, встревоженной плеском. Она словно онемела, в широко раскрытых глазах плескалось удивление, страх и сомнение, будто маленький мальчик на её пороге мог оказаться лишь миражом. А он в то время медленно подошёл ближе, всматриваясь в её лицо. Морщинки, залёгшие в уголках печальных глаз, опущенные уголки рта, забывшего улыбку, и невероятные зелёные глаза, выдающие живую и пылающую память. Генри солгал бы самому себе, если бы не признал, что залюбовался, потому звук её голоса заставил его пошатнуться от неожиданности, будто теперь уже он догнал свою иллюзию и не мог поверить, что она существует на самом деле. — Как ты здесь оказался? — спросила она и вдруг спохватилась, немедленно заводя мальчишку в дом, в тепло. Среди деревянных стен, дышащих эвкалиптом и смолой, всегда становилось уютнее и легче, это Эмма знала по себе. Она опустилась перед ним на колени, заглядывая в лицо и хмурясь. Генри словно позабыл все слова, неотрывно смотрел на женщину, чья жизнь так тесно переплелась с его собственной. — Вы Эмма? — наконец, спросил он дрожащим голосом. Когда он увидел ветряные мельницы, то понял, что теперь в этом имени таился ещё какой-то смысл, что-то позабытое и несбыточное. Теперь же оно звучало более полно и было гораздо тяжелее. Она дёрнулась, как от боли, будто звук собственного имени стал ей невыносим. Её волосы разметались по спине, плечам, и Генри вдруг отчаянно захотелось к ним прикоснуться и почувствовать их тепло, но руки не слушались, словно он окаменел. — Да, — коротко произнесла она. Зелень в её глазах вспыхнула, пленительная и древняя. — Идём, согреем чаю. А затем ты расскажешь мне, как ты добрался до этого места и откуда знаешь моё имя. — Мы должны отправиться прямо сейчас, — резко произнёс Генри, отказываясь идти за ней, будто пелена оцепенения спала, и всё в нём забилось, ожило. — Мой друг в беде, и городу грозит опасность! Он вцепился в руку Эммы и потянул, но она, не понимая внезапного всплеска мальчишки, не двинулась с места. Сбитая с толку, она смотрела на него и не могла осознать, что всё это действительно происходит. — Эмма, вы должны спасти Ника и город, — закричал мальчик, отчаявшись достучаться до неё. Он ведь всего лишь ребёнок, ему просто нужна помощь, а она не двигалась, и время в этом доме текло медленнее, становилось вязким, и тогда он почти взмолился, — и Реджину, слышите, и Реджину! Женщина вздрогнула. На мгновение ей показалось, что она услышала треск ломающихся деревьев. Что-то сломалось, разорвалось на кусочки и теперь кровоточило. Может, это собственное сердце вдруг ожило под пластами памяти, вспыхнуло и, истекая соком, забилось в агонии. Боль ворвалась в незажившее нутро, подняла обломки, разворошила осиные гнёзда, и душа, истончённая горем, зароилась, взвыла. Эмма схватила мальчика за плечи и, не удержавшись, встряхнула. Ладони будто лавой налились, их жгло, и этот жар передался и Генри. — Откуда тебе известно это имя? Кто ты вообще такой?! — в её крике мальчик различил отчаяние, потревоженное именем тени. Когда она создавала это убежище, скрытое от глаз любого живого существа, то не предполагала, что однажды объявится мальчик с её прошлым на устах и взрежет шрамы, разъединит края ран ещё шире, и вспомнится закат и золотистая в его свечении кожа, коснувшись которой, можно забыть обо всём на свете. И влажность садовой зелени, и ощущение волшебства. Словно сама вечность уснула на небольшом клочке земли, где всё оплетено цветами. В карих глазах мальчика отразилось смятение, и он плотнее сжал губы, упрямо глядя на неё. — Меня зовут Генри, — произнёс он, отчего-то веря, что это что-то значит для неё, разве могло не значить? — Генри Миллс. Эмма отшатнулась, зажав ладонями рот. Дважды за несколько мгновений её жизнь перевернулась, ворвавшись призраками прошлого. Воспоминания затопили её разум, прокручивая нечёткие картинки, изогнутые по краям: тёмная, безлунная ночь, тяжёлый, хранящий тепло, свёрток в руках, и бесконечные сожаления вперемешку с болью. Смятое письмо, вложенное в книгу, без подписи, и несколько слов: «Его зовут Генри Миллс. Его мать любила мельницы и была счастлива, но теперь ничего не может для него сделать, кроме как дать второй шанс.» Она всегда знала, что он найдёт её, однажды, когда-нибудь однажды, но не так скоро и не с её именем. Значит, это он звал её все эти дни, отыскал среди обломков памяти. Это не было игрой воображения. Он пришёл, он пришёл, чтобы она спасла его. — Я не могу вернуться, — прошептала она обессилено, словно весь воздух из лёгких выпустили. Генри нахмурился: — Только вы и можете, — настаивал он, — город погибнет, мой друг… Он оказался там только потому, что не хотел, чтобы я был один. Это я втянул его, это я забрал ваш дневник и пробудил монстра. Тень потребовала вернуть ей то, что принадлежит ей. — Тень? — переспросила Эмма, не понимая. — Да, — подтвердил Генри, в его голосе послышалась надежда, — Реджина больше не похожа на себя, — сказал мальчик, вынимая фотографию из измятых страниц. — И она злится. Эмма взяла поблёкшее фото, бережно касаясь пальцами. Её лицо выдавало душевную муку, и Генри отвернулся, не в силах перенести её боль. — Руби хотела сделать мне сюрприз, а Нил был виновен лишь в том, что полюбил не ту девушку, — снова перешла на шёпот Эмма, возрождая события тех дней, и они заискрились перед ней. — Реджина разозлилась и утратила контроль. Я дала ей слишком большую силу, чтобы она могла справиться. Я сама обладала слишком большой… — Нет! — горячо возразил Генри, — нельзя жалеть о том, что вы сделали, Эмма! — он махнул дневником и вдруг покраснел, понимая, что не должен был бы читать чужой дневник, — я читал, — уже тише добавил он. — О такой любви нельзя жалеть. Он пожал плечами в извиняющемся жесте. Но Эмма не думала об этом. Она всё ещё была где-то далеко в прошлом, переживая заново то, что так отчаянно хотела забыть и одновременно помнить до последних дней. Она прошла в дом, и Генри последовал за ней. Когда она снова повернулась к нему, у неё в руках была уже другая фотография Реджины, в цветущем саду, та самая, о которой он читал, но так и не нашёл. — Я солгала ей, — произнесла Эмма, — сказала, что сотру её из реальности, но не смогла. Она просто ненадолго исчезла, чтобы я могла сбежать. Я оказалась способна на такую жестокость и оставила её. Вот, к чему это привело, — зелёные глаза блестели от слёз, и казалось, что они выжгут ей щёки, до того горячей была эта боль. — Нужно всё исправить, пожалуйста, Эмма, — взмолился Генри, — спасите нас. Возможно, вы спасёте и себя. Она взглянула на него, и в этом взгляде было что-то такое, отчего Генри ощутил всю скорбь, существующую в мире. Было ли существо несчастнее на этой земле, чем Эмма Свон, не забывшая ни своей любви, ни предательства. Она выпрямилась, спрятала фото, и по её изменившемуся лицу он понял, что Эмма его не оставит. Больше не оставит. _____________________________________________________ Она не хотела, не хотела. Всё произошло слишком быстро, девчонка появилась неожиданно, и Реджина просто хотела защитить своё. Ярость, раскалившаяся в сердце, заволокла разум, заставляя действовать инстинктивно, будто когда-то давно она уже это делала. Реджина запомнила звук разбившегося стекла и хруст деревянных перекладин, эти звуки впечатались в память, временами прокручиваясь. Она помнила взгляд Эммы и ужас на её лице, боль, с которой она скрывала последствия неожиданного появления подруги. И то, как она теперь смотрела на Реджину. Это было мучительнее всего, она будто исчезла из себя самой, не желая оставаться рядом с ними обеими. Она больше не могла смотреть на сад, который теперь хранил страшную тайну. И дни потянулись, словно загустевшая смола. Исчезло что-то важное, что-то необходимое, и между ними будто пролегла пропасть, что заставляло ужасно злиться, выходить из себя. Эти вспышки воспринимались Эммой с каждым разом всё острее, и Реджина поняла, что, пытаясь привлечь внимание Эммы, дать понять, что она не в порядке, только всё усугубила. И однажды после того влюблённого мальчика, после нового всплеска эмоций, она застала Эмму, собирающую вещи. Это было немыслимо, невероятно. Реджина не могла поверить, что Эмма действительно способна её оставить, что она ранена так глубоко, что теперь не видит иного выхода, кроме как бросить Реджину здесь одну. Выдрать её сердце и растереть по дороге, которая уведёт её прочь. Но Эмма не просто бросила её здесь, она солгала. Оказавшись среди пустых стен, в доме, где на каждом шагу таились воспоминания, Реджина бросалась из стороны в сторону, крича и умоляя Эмму вернуться, словно она и впрямь могла её услышать. А внутри метались чувства, скатываясь и становясь всё больше, словно большие железные когти рвали нутро на ошмётки. И боль была такой сильной, что она долгие часы провела на полу, пытаясь собрать по кускам своё сердце и пережить то, что случилось. Но становилось всё хуже. И тогда пришла ярость. Подобно чёрному смолянистому дыму, ярость затопила сознание, отгородила всё человеческое, раздела на «до» и «после», вызывая к жизни нечто злое и страшное. Зверь внутри очнулся и оскалил пасть. Прежние очертания исчезли, искажая облик, проявляя внутреннюю суть, то, кем она была теперь. Без Эммы. Неутолимый голод шептал, что однажды она поглотит весь этот город, уничтожит всё живое шаг за шагом, пока не доберётся до Эммы, и тогда… Что тогда — Реджина больше не знала, да и Реджиной больше не была, броня обступила её, спрятав обломки прежнего «я», чтобы сохранить, чтобы помнить, почему было так больно. Она оказалась в коконе, куда чувствам было не пробиться, и осталась только ярость. ____________________________________________________________ Жёлтый жук остановился у дома №108. Эмма заглушила мотор, но продолжала сидеть, глядя в сторону места, которое называла домом. Небо здесь было не в пример чернее, чем над её убежищем. Какая ирония в том, что, желая сбежать, она не смогла уйти далеко, словно желая однажды быть найденной. Рядом сидел её маленький и отважный сын, которого привела судьба сначала к дому, а потом и к ней. Он крепко сжимал то, что когда-то принадлежало ей, подсознательно чувствуя свою принадлежность, и всё же ничего не знал, а она не знала, как сказать, да и стоило ли ворошить былое, и без того слишком глубоко вскопанное. Возможно, дело было лишь в страхе, что он никогда её не простит. Ещё одно живое существо, чьё прощение ей не заслужить. Ступать на эту землю, спустя столько лет, было поистине большим испытанием. Они оба вздрогнули, когда раздался чудовищный вой. Сердце Эммы зашлось в бешеном ритме, отяжелело. А горло сдавило от грядущего плача. И всё же она посмотрела на Генри и, вздохнув, направилась в дом. Старый, заброшенный, он отозвался шорохами на её шаги. Ожил, словно только и ждал её возвращения, чтобы наполнить стены воспоминаниями, реками воспоминаний, кружевных и сладостных, волшебных и сияющих. Время пришло. Пора встречать своих демонов. Она это сделала, сделала с ними всеми. Всё это её вина. Потому она должна искупить свою вину. Эмма вошла в просторный зал, где мерцали потрескавшиеся светильники. Плясали причудливые тени. Поднялся такой ветер, словно он не ворвался сюда, а был здесь рождён, он разметал сухую листву и поднял пыль. Воздух пресытился запахом цедры. Генри семенил за ней, печально оглядываясь, в надежде увидеть друга или хотя бы намёк на его присутствие. Эмма коснулась его плеча, обращая внимание мальчика на себя. — Будь здесь, — попросила Эмма, выдыхая. Она шагнула вперёд, собрала все силы и громко позвала: — Реджина! — имя рокотом прокатилось по всему дому, отскочило от стен и зазвенело на ветру. Эмма так долго избегала произносить его вслух, что на языке оно казалось теперь непривычным и тёплым от того, что долго было внутри. — Выходи! Дом затрещал, словно пошёл по швам, пространство вокруг задрожало, пульсируя и будто бы изгибаясь. Запах стал гуще, смешался с запахом дома, над домом снова загремело небо. — Да, это я! — закричала Эмма снова, слыша, как в собственном голосе звучат слёзы и злость, копленная годами, злость той девочки, которая бежала прочь, и в конечном итоге всегда возвращалась, чтобы быть поблизости и мучиться, бесконечно мучиться. — Тебе нужна я, так выходи! Я больше не боюсь тебя! Ни себя, ни тебя, — повторила Свон. Тень мелькнула перед ней мгновенно, и тут же Эмма оказалась прижата к стене. Генри вскрикнул, но не пошевелился, оцепенев от ужаса. Дыхание перехватило, горло сдавливала крепкая рука. Перекошенное лицо Реджины было прямо перед ней, и от прежней женщины на нём не было и следа. Самое прекрасное существо на свете оказалось запертым в прогнившую оболочку ненависти и боли. Эмма дала ей это убранство, Эмма обрекла её. Но также Эмма знала, что это Реджина, чувствовала, под этой ужасной кожей билась та, далёкая женщина, вышедшая из легенд, вырвавшая Эмму из плена одиночества. «Лгунья!» — раздалось эхо, помноженное на сотни голосов. Эмме стало трудно дышать, на грудную клетку обрушилась немыслимая тяжесть, она не могла пошевелиться, а Реджина усиливала хватку на шее, и её глаза вспыхнули ещё большей яростью, словно это всё, что в ней было, всё, что осталось. — Реджина, — позвала Эмма, пытаясь вдохнуть немного воздуха. Но никакой реакции не последовало. Когда-то Эмма была уверена, что ей Реджина никогда не сможет навредить. — Пожалуйста… В глазах начало темнеть, и тогда Эмма, собрав последние силы, спросила: — Что стало со Спасителем и Королевой? Реджина дёрнулась, будто испугавшись, разжала пальцы и вдруг отступила, как-то странно глядя на Свон. В чёрных глазах промелькнуло что-то, что заставило сердце Эммы сжаться. Девушка жадно вдыхала воздух, держась за горло и неотрывно смотря на тень. Огонь в горле больше не имел значения, боль не имела значения. Ничто иное в этом мире никогда ничего не значило. — Что стало со Спасителем и Королевой, Реджина? — снова задала самый важный вопрос Эмма, не сдерживая больше слёз, и те хлынули по щекам, обожгли кожу на шее и пальцах. Эмма подступала ближе и ближе, пока её создание пятилось назад, будто бы ведя борьбу с самой собой. — Они прожили долгую-долгую жизнь, — произнесла Реджина диким и ломающимся голосом, чудовище в ней погибало мучительно, — и остались влюблёнными даже после смерти, — пророкотала она, прижимая руки к животу, словно пытаясь удержать себя. Слова давались ей с трудом, будто она сражалась с собой за каждое. Отвоёвывала себя у ярости, и кокон дал трещину. — И теперь каждое Рождество они устраивают бал, где кружатся в танце до самого рассвета, а на заре снова растворяются, подобно ночным теням. — Прозвучали последние слова, и вдруг, пронзительно закричав, она рухнула на пол в чёрных клубах дыма. Чернота хлынула прочь, обтекая гладкую кожу, вырываясь яростью, испаряясь, подобно дыму. Чувства ворвались в неё, лютуя и празднуя. Наполнили каждую клетку её существа, возродив прошлое, вернув способность видеть сквозь пелену злобы, истощившей её душу. Эмма была здесь, её запах, её голос, её тепло. Она вернулась посмотреть на неё, обожжённую и злую, она вернулась и усмирила демонов. — Помнила ли ты меня? — Тихо спросила Реджина. — Каждое мгновение своей жизни, — отозвалась Эмма. Она и Генри немедленно бросились к ней, и когда дым рассеялся, они увидели то, что скрывалось под уродливой оболочкой ненависти и боли. Женщина на полу была обнажена и скована дрожью. Эмма тут же сбросила с себя пальто и закутала в него Реджину. И только обхватив её руками, пока пыталась скрыть её наготу и унять дрожь, Эмма осознала свою близость к ней. Они смотрели друг на друга, и время между ними искрилось и натягивалось, оно извивалось и играло, оно теряло свою силу, прореженное нахлынувшей памятью о любви. — Ты оставила меня, — прошептала Реджина, и из-под ресниц покатились слёзы. Собственный голос казался странным и незнакомым, однако это был именно он, голос прежней Реджины, не озлобленной одиночеством и болью предательства. — Прости меня, — Эмма осторожно коснулась её лица кончиками пальцев и на мгновение закрыла глаза, словно всё это было невыносимо. Слишком сильно, чтобы постичь и пережить. Потому что последние десять лет её жизнь была наполнена лишь мыслями и воспоминаниями об этой женщине. О той жизни, которую она добровольно покинула, испугавшись. — Пожалуйста, прости. В комнату проникало всё больше света, где-то вдалеке занялась заря, и небо, неподвластное больше проклятью, разъяснилось. Непогода отступила. — Ни одного дня не прошло, чтобы я не жалела обо всём, — проговорила Эмма, вдыхая запах, присущий Реджине, и возвращаясь домой с каждым вдохом. — Ни одного дня не прошло, когда бы я тебя не любила. Я вернулась за тобой. Реджина посмотрела ей в глаза, приблизилась и осторожно положила голову на её плечо, закрывая глаза и вслушиваясь в окружившую их тишину. Она знала, что где-то стоит маленький мальчик, в котором так много знакомого и родного, мальчик, которого она подпустила, предчувствуя, что он всё изменит. Но сейчас было не время, ещё несколько маленьких мгновений она хотела забрать себе. На лестнице послышался топот, второй мальчишка сбежал по лестнице и замер внизу, уставившись на незнакомых ему людей. А затем, увидев Генри, он немедленно бросился к нему, боясь посмотреть на обеих женщин. Они, спустя несколько мгновений, поднялись, держась за руки, и стало ясно, что всё закончилось. Ну и что, он всё пропустил. — Генри, нам нужно возвращаться, — затараторил он, — уже почти рассвело. Не то нам крупно влетит. Генри посмотрел сначала на Эмму, затем на Реджину и вдруг кое-что понял, нечто очень важное. И, будто бы угадав, о чём он думает, Эмма поймала его взгляд и кивнула. — Ник, я не вернусь, — произнёс он, уверенный, что это то, что должно было произойти. Он просто не мог вернуться. Не теперь. Второй мальчик долго молчал, о чём-то раздумывая, но в конце улыбнулся и сказал, что будет надеяться, Генри его не забудет. И, получив желаемый ответ, он обнял друга, а затем попрощался, возвращаясь в привычную жизнь, где нет места призракам прошлого и прочей ерунде, вроде проклятий. — Генри, — нерешительно произнесла Эмма, — мне нужно сказать тебе кое-что. Но мальчик покачал головой. Спокойный впервые за последнее время и умиротворённый. — Не нужно, — произнёс он с улыбкой, говорящей, что однажды они это обсудят. Что однажды он будет готов выслушать её рассказ, но не сегодня. — Я видел ветряные мельницы рядом с домом в лесу, я прочёл твои сказки и нашёл то, что искал. — Он ощутил вдруг свою острую значимость, принадлежность к тому, чего ему всегда не хватало, и этого было достаточно, чтобы стать счастливым. — Что мы будем делать теперь? Эмма посмотрела на Реджину, вглядываясь в карие глаза, видевшие и плохое, и хорошее, глаза, где плескалась сама жизнь, её жизнь. И разве могла она обходиться без неё столько лет, существовать на задворках собственной памяти? По счастью, теперь всё это далеко позади, теперь это забудется как самый жуткий сон. Она сжала крепче руку Реджины и, наконец, заговорила: — Мы отправимся в свой замок, чтобы каждый год встречать Рождество и смеяться над призраками прошлого. Вставало солнце. Перед отъездом Эмма вышла в сад, чтобы проститься с ним навсегда и попросить его беречь Руби и Нила. За несколько мгновений по всей земле сада расползлись крепкие стебли диких роз, погребая под собой всё былое. Реджина, ждущая позади, только бросила взгляд, полный печали, на место, где однажды была так счастлива. И так простилась. На рассвете Эмма, Реджина и Генри покинули город, воссоединённые и обретшие себя вновь, отправляясь куда-то к местам, где разрастаются яблони, небо смешивается с землёй, и ветряные мельницы вращают свои лопасти. Домой.