скажи тем, кого я любила

Ей было двадцать. Серебристая плёнка, гладкая и мягкая, словно расплавленный воск, разлилась повсюду, коснулась уснувших в саду цветов, и они тоже стали частью луны. Казалось, ночью всё принадлежало луне. Эмма всмотрелась в безмятежное лицо Реджины, на котором тоже остался лунный отпечаток, но Реджина принадлежала Эмме. Луна могла взять, что хочет, но этой женщины ей не получить. Эмма тихонько приподнялась, и в то же мгновение окно зашевелилось, ожило — тонкие, цветущие стебли заволокли стёкла, опутав оконную раму. Свон улыбнулась, и когда Реджина, повернувшись, открыла глаза, поймала тёмную прядь, скользнувшую по подушке, глядя на неё, словно рассматривала не волосы, а тот факт, что это волосы Реджины в её пальцах. С некоторых пор привычные прикосновения к этой женщине рождали невероятный трепет, словно тысячи маленьких тонких и кружевных крылышек бились внутри. Карие глаза блеснули в темноте, и Эмма, уловив немой вопрос, пожала плечами, ответив просто: — Я вдруг задумалась, что луна необычайно коварна, но что скроет нас лучше цветов? — Нас? — не пряча некоторого лукавства, переспросила Реджина. — Ну, хорошо, — сдалась Эмма, чувствуя разлившееся внутри тепло от того, насколько хорошо Реджина знала её и понимала, — тебя. — Ты боишься свободы, которой меня наградила? — голос звучал мягко, и всё же в нём прослеживалось беспокойство. — Нет, — твёрдо произнесла Эмма, — я не боюсь и не жалею. Она освободила своё творение, хотя с самого первого дня существования Реджины Эмма считала её самостоятельным созданием. И когда она решила, что женщина должна сама распоряжаться своими появлениями, своей жизнью, связь между ними, как Эмма ожидала, не была разорвана, она просто стала другой. И всё же в глубине души Свон боялась, что однажды она потеряет Реджину. Раньше Эмма не задумывалась над тем, что Реджина зависит от неё, но когда поняла, что если хочет, чтобы та ответила на её любовь по-настоящему, то это должно быть её решением, Реджины. — Я выбрала тебя, — сказала она, — в самый первый день. Всё уже было по-настоящему. Я видела, как ты растёшь, как меняется твоя жизнь. И я выбрала, чтобы она была и моей жизнью тоже. Ты создала меня, но сила в тебе столь велика, что воля моя от тебя никогда не зависела. Эмма вспыхнула, поражённо всматриваясь в лицо женщины: — Хочешь сказать… — начала она и не смогла продолжить. — Я всегда была свободна, и когда ты сказала, что даёшь мне свободу, ты обрела свою. Улыбка, коснувшаяся губ Эммы, была удивительной и в то же время спокойной, как улыбаются сказочные герои, осознав, что проклятью пришёл конец, как улыбаются те, кто вспомнил то, что было забыто тысячи лет назад. Ночь наполнилась осязаемым теплом, расцвела запахами, вобрала всё волшебство мира, вспыхнувшее вдруг в карих глазах, и Эмма ощутила, что нет ничего более правильного, чем просто податься вперёд и прикоснуться к губам Реджины. Запечатлеть на них свою улыбку, отдать ей годами скопленные чувства, сладостью стекающие на чужой язык, и получить недостающую часть целого. ___________________________________________________________ Множество прикосновений, трепещущих, словно крылья мотыльков, прикосновений, лишающих дара речи и выбивающих почву из-под ног. Прикосновений, от которых по коже расходится дрожь, вспоминаются дождливые ночи, ночи, утопающие в лунном серебре. Ночи, которых ещё не было, но вкус которых уже ощущается на кончике языка. Шёпот, стекающий по гладким обнажённым плечам, звенящий, словно капли дождя в воздухе. Шёпот, таящийся в трещинах древнего замка, шепот, ютящийся между подвздошными и соскальзывающий за спину. И густой жар темноты, пахнущей апельсинами и свежестью молодости, и древностью легенд; и прикосновения, море прикосновений, и соль на коже. И тысячи ветров, оставивших сказки. Закат, расплавленный на белой коже, тени, пляшущие на бёдрах, и сладость языка. И сад, поющий за стенами дома. Она была счастлива. Её счастье лучилось и грело, и после стольких лет отчуждения сердца людей вдруг потянулись к ней. Словно мир расширился до прежних размеров, и теперь ему понадобилось больше, не потому что в этом была нужда, а потому что это было возможно. С Руби Эмма подружилась быстро и так крепко, что в последнее время всё чаще её посещала мысль о том, чтобы рассказать Руби кое-что очень важное. Вообще-то самое важное на свете. Эмма давно не испытывала страха, какой обуял её после того случая с соседскими ребятишками, а потому не задумывалась над тем, что раскрытый секрет может погубить её дружбу с Руби, время с которой было так здорово проводить. А потом появился Нил, немного неряшливый и совершенно несерьёзный. Он без конца шутил и смотрел преданными глазами, когда Эмма заливалась смехом. С ним было легко, как будто они знали друг друга тысячу лет, и когда Эмма задумалась над тем, чтобы познакомить Реджину с Руби, то поняла, что Нилу она хотела бы рассказать об этом тоже. За всем этим Эмма не заметила, как стала меняться Реджина, которая всё больше преисполнялась печали и тоски, увивающих и дом, подобно садовому плющу. Каждое упоминание о внешнем мире отпечатывалось горечью в карих глазах, искажало улыбку, ради которой раньше сияли бы и звёзды, лишь бы она оставалась неизменной. Реджина могла выйти из дома, могла пойти за Эммой, но она прекрасно понимала, что это может всё разрушить, потому что о ней стали бы говорить. И она всё чаще просила Эмму остаться, а Эмма всё чаще рвалась за пределы дома, потому что была такой счастливой, что непременно хотела поделиться этим счастьем. — Сегодня я впервые познакомлю тебя кое с кем замечательным, — сообщила ей Эмма, заходя за спину и обвивая руками. Она решила, что сначала приведёт домой Руби, которая, несомненно, должна была понравиться Реджине. Реджина напряглась и немедленно обернулась, с ужасом взирая на Свон. Казалось, что в этот момент преобразилось всё вокруг, будто померкло. — Ты хочешь рассказать обо мне? — в груди с силой кольнуло от мысли, что Эмма может любить кого-то ещё. Да, любить, потому что иначе зачем бы вести этого человека сюда, к Реджине? Значит ли, что саму Реджину она теперь любить не сможет? Женщина удивилась ходу своих мыслей, чувствуя себя непривычно и странно. Эти новые ощущения ей не нравились, но она уже ничего не могла с ними сделать. Всё уже случилось. Эмма кивнула, заведя за ухо прядь тёмных волос женщины. — Да, Руби очень хороший друг, и мне бы хотелось, чтобы она узнала о тебе и обо мне тоже, — произнесла она как-то тихо, заметив тревогу и сомнения в глазах Реджины. Эмма склонила голову, внимательнее вглядываясь в лицо женщины и пытаясь понять, почему она так расстроена. — Я не хочу, — Реджина вырвалась из рук и, оставив недоуменную Эмму одну, вышла в сад. Она ощутила себя капризным ребёнком, понимая, что ведёт себя не лучшим образом, но вспышка злобы и какой-то совершенно глупой обиды выбила у неё контроль. Эмма нашла её на качелях, которые появились под абрикосовыми деревьями совсем недавно. — Почему? — только спросила она, осторожно забирая тёплые пальцы Реджины в свою ладонь. Та посмотрела на неё, не зная, как сказать правильно, чтобы это не звучало жалобой или упрёком. Сжала пальцы Эммы в ответ и, наконец, произнесла: — Она всё разрушит, — это совсем не то, что Реджина хотела сказать, но язык вытолкнул именно эти слова, и теперь уже никаких других, чтобы исправить это, у неё не находилось. — И я вижу, что теперь тебе недостаточно меня, тебе нужен тот мир, в который я войти не могу. И ты тянешь его сюда, но мне он не нужен, мне нужна только ты. И ты всё чаще рвёшься туда, за ворота. Почему всё не может быть как раньше? — Я люблю тебя больше всего на свете, — чётко и твёрдо произнесла Эмма, пытаясь унять колотящееся сердце от скрутившей боли. То, как звучали слова Реджины, показало Эмме, что до сих пор она не замечала очень многого, и это открытие показалось ей страшным. Наверное потому, что за ним таилось тревожное предчувствие. — И ничего и никого другого мне не нужно, но мы ведь можем прожить и почувствовать ещё так много, Реджина. — Я не хочу, — снова произнесла она, и на глазах показались слёзы. Эмма немедленно притянула её к себе, крепко обхватывая руками. — Хорошо, — прошептала она, — но как-нибудь позже мы могли бы попробовать? — Хорошо, — отозвалась Реджина, вцепляясь в плечи Эммы, впитывая необходимое тепло и ненадолго вернувшееся спокойствие. — Хэй, Реджина? — позвала Эмма, отстраняясь и с улыбкой глядя куда-то за плечо женщины. — Что стало со Спасителем и Королевой? В карих глазах вспыхнул узнаваемый таинственный блеск. Она выдохнула и обернулась, устремляя взгляд на замок, возвышающийся вдали. Угасающее солнце разлилось густым пламенем на шпилях замка, и вот в окнах зажёгся свет, послышался смех и бой курантов, дубовые гиганты размахивают ветвями, ссыпая листву, а у ворот замка съезжаются призрачные кареты. И любимые ветряные мельницы Реджины, а потому и Эммы, приходят в движение. — Они прожили долгую-долгую жизнь и остались влюблёнными даже после смерти, — произнесла Реджина, преображаясь. Встала, выпрямляясь и рассматривая подол своего сияющего, словно звёздная пыль, платья. — И теперь каждое Рождество они устраивают бал, где кружатся в танце до самого рассвета, а на заре снова растворяются, подобно ночным теням. Она протянула руку Эмме, улыбнувшись, когда та ухватилась за неё. — Будешь ли ты танцевать со мной? — Даже когда кончится время. _________________________________________________________________ Порывы ветра вколачивались в каменные стены, разбивали крупные капли дождя о стёкла и крышу. Резкий, неравномерный стук доносился отовсюду, вызывая беспокойство. Дети старались сбиться в небольшие компании, чтобы отогнать от себя тени страха, наползающие с каждым новым порывом. Непогода разыгралась до такой степени, что несколько деревьев во дворе вырвало с корнем, молодые яблоньки, чьи ветки утопали в грязи, изломанные и жалкие. Генри сидел на широком подоконнике чердачного окна, глядя на бушующую стихию. Небо было почти чёрным, густые сизые облака, налитые дождём, изредка прореживались слюдяными стрелами, освещая комнаты, заполнившиеся серостью. В руках мальчик сжимал дневник Эммы Свон, он забрался сюда, чтобы перечитать записи девушки, но так и не смог этого сделать, потому что эмоции всё ещё захлёстывали его. На фотографию ему смотреть тоже было тяжело. Он и не думал, что эта история, столкновение с монстром, живущим в особняке, так сильно его затронет. Очередной порыв ветра принёс с собой жуткий вой. Мальчик вздрогнул, вглядываясь вдаль, где виднелась крыша заброшенного дома №108. Он почему-то знал, что источник ужасающегося звука находится в доме, ибо с тех пор, как он коснулся чужой истории, неумолимо ощущал крепкую связь с чужими жизнями, с Эммой Свон, которая могла владеть миром. И ведь владела им. — Эмма, — зачем-то позвал он и услышал, как над крышей дома снова взвился отчаянный вой, будто отзываясь на его зов. Генри подумал — и от этой мысли его словно обволокло колючей проволокой, что чем бы ни было то существо, снующее в разрушенном саду и доме, оно отчаянно тоскует. В такие грозы никому не хочется оставаться одному, даже звери стремятся к сплочению, когда небо взрезает сетью молний. Но, ко всему прочему, внутри засело чувство, будто грозы выходят из гибельного дома, над которым небо никогда не бывает ясным, как ему поведал Ник в прошлый раз, когда они обсуждали проклятье, оставшееся после бегства Эммы Свон. Мальчик всё пытался понять, что стало с Реджиной, потому что об этом Эмма не писала, и куда отправилась сама Свон. Он знал, что прощание Эммы и Реджины было трагичным, и оно разрушило обеих. Должно быть, после отъезда Эммы Реджина погибла, если предположить, что она была источником существования женщины, даже если та стала совершенно независимой от создателя, то с её отъездом Реджину просто ничто не подпитывало. Но тогда откуда взялся монстр? И действительно ли там когда-то кто-то пропал уже после смерти Руби и Нила? На лестнице послышались шаги, и Генри повернулся к двери, которая уже открылась, впуская Ника, принёсшего яблоки. Генри терпеть не мог яблоки. Но взял, когда друг протянул одно ему. Ник был хорошим мальчишкой, немного неряшливым и не всегда смышлёным, но отличным другом. Накануне Генри уже рассказал ему о встрече с монстром, и хотя Ник ему не поверил, но всё же согласился отправиться в следующий раз с ним. Они запланировали вылазку на сегодняшнюю ночь, но поскольку разыгралась непогода, то их маленькое путешествие оказалось на грани провала. — Я вот чего не понимаю, — сказал мальчик, растягивая слова, — если она могла придумать всё, что угодно, то почему эта Эмма не вернула родителей и своих друзей? Генри пожал плечами и нахмурился: — Наверно, потому что мёртвых уже нельзя вернуть, — его голос потонул в новом раскате и последовавшем за ним вое. Оба мальчика поёжились, и Ник примостился рядом, забираясь с ногами и немедленно вгрызаясь в яблоко. — Может быть, можно придумать их такими же, но это будут не те же самые люди, — размышлял Генри, — а тогда всё это бессмысленно и болезненно. Они помолчали, думая каждый о своём. Шум дождя не приносил успокоения, наоборот, будто подстёгивал беспокойство, заставлял прислушиваться и вызывал желание обернуться. Перед тем, как пришёл Ник, Генри спрятал дневник Эммы за пазуху, опасаясь, что войдёт кто-то чужой. И теперь мальчик достал его, потеплевший под рубашкой и будто бы наполненный от тепла жизнью. — Я думаю, что должен вернуть его в дом, — сказал он, вглядываясь в лицо друга, — это то, что принадлежит тому месту. Возможно, поэтому монстр и страдает. — Сегодня? — спросил Ник и, увидев, как Генри кивнул, добавил, — вечно ты втягиваешь меня во всякие авантюры, — он так смешно произнёс это слово, совершенно неподходящее ему по возрасту, что Генри прыснул со смеху, но тут же перестал, встретив укоряющий взгляд. — Ты можешь не ходить, — сказал он. — Нет, ты не можешь идти туда один, — возразил Ник. — Придётся мне тебя прикрывать. — Спасибо, — кивнул Генри, сжимая дневник крепче. __________________________________________________________ Эмма резко распахнула двери шкафа, вываливая на пол одежду и выбирая из неё то, что нужно больше всего. Руки дрожали, в голове стоял жуткий гул, а глаза застилало слезами. Тошнота скрутила внутренности, хотелось пить. Девушка плотно сжимала губы, чтобы не проронить ни звука, рыдания толкались в груди, хотелось кричать. Кричать от боли, выталкивая из себя рваные куски своей души, потому что она собиралась предать не только Реджину. Потому что она уже предала. Но Реджина вышла из-под контроля. И это следовало остановить, Эмма поняла, что должна уехать, чтобы всё исправить. Она бежала от этого места, от смерти, которая свила здесь гнездо, от Реджины, которую она теперь боялась, и от себя, потому что страшилась, заглянув в себя, осознать, что, несмотря ни на что, она будет испытывать любовь к этой женщине. Когда погибла Руби, Эмма была в отчаянии, чувство вины гнало её прочь из дома, травило память, в которой всё ещё вспыхивали последние моменты жизни Руби Лукас, которая всего лишь хотела удивить подругу. И всё равно Эмма возвращалась, приходила к Реджине, корящей себя за всё на свете и мечущейся от непередаваемого чувства боли, целовала руки, отнявшие однажды жизнь. Заглядывала в глаза и видела только разрушение собственной души. Смотреть на Реджину было страшно, мучительно страшно, и Эмма снова уходила, когда город настигало утро, проводя время с Нилом, который обнимал и верил, что это помогает. К Нилу, которому, когда он её поцеловал, она не смогла воспротивиться. Очередная ошибка обошлась ещё дороже, потому что Нил, ничего не подозревая и не видя опасности, пошёл следом за ней в дом, где ярость Реджины вырвала из неё последние куски человечности. Тогда Эмма поняла, что должна бежать. Как можно дальше и как можно быстрее. Но вся беда заключалась в том, что куда бы она ни отправилась, от себя ей было не убежать. Ей всё ещё казалось, что это сон, нелепая выдумка, и нужно только пожелать, как всё это исчезнет, но на её коже ещё живы были воспоминания о тёплой крови Руби, а потом и Нила, и значит, всё это — реальность. Собрать вещи Эмма сумела достаточно быстро. Всё, что она создавала, она легко могла уничтожить, но Реджина… любовь, проклятое тягучее чувство, которое не получилось ни вытравить, ни расколоть, никогда не позволит навредить ей. Эмма не сможет. А остаться там, где уже говорят о пропаже Руби Лукас и Нила Кэссиди, связывая это с именем странной Эммы, было нельзя. Реджина опасна… Господи, это же её Реджина… — Эмма, — девушка вздрогнула, когда позади раздался голос. Она выпрямилась и повернулась, тут же встречаясь со взглядом карих глаз, в которых читались неприкрытый ужас и вина, от которой похолодело в сердце и стало в тысячи раз больнее. — Куда ты собираешься? — Я должна уехать, — сдавленным голосом ответила Свон, видя, как Реджина внезапно отступает назад, словно не способна больше удерживать себя. — Иначе за мной придут. — А я? — повисла удушающая тишина. Эмма знала, что последует этот вопрос, но не была готова, что он разобьётся внутри неё на тысячи жалящих и гулких эхо. Она поджала губы, собираясь с духом, чтобы ответить. — А ты остаёшься. Реджина на мгновение закрыла глаза, медленно опускаясь на пол. Самым страшным было то, что она не оседала, не рухнула, она просто опустилась. Смирение, которого Эмма не ожидала, сковало женщину, как сковывает птицу с перебитым крылом, и она уже не сопротивляется, а обессиленно сидит на земле, ожидая своей участи. — Что мне делать в городе без тебя? Что со мной будет? — спросила она охрипшим голосом, но с лёгкой блуждающей улыбкой. Губы Свон задрожали, словно слова цеплялись за них. Она медленно подошла к Реджине и села на пол напротив неё. Нашла её руку своей и сжала, чувствуя, как всё внутри откликается, как умоляет не принимать этого решения, не совершать того, что исправить будет нельзя, ведь и так слишком много того, что уже нельзя исправить. Ты разобьёшь её, ты уничтожишь её. Ты погубишь то, что любишь больше всего на свете. — Ты не сможешь покинуть дом, — наконец произнесла Эмма, и эти слова повисли в воздухе, словно паутина, оплетая разум, сердце, отравляя кровь. Тот взгляд, который Реджина обратила к ней, отпечатался в каждой клетке её тела и души. Эмма готова была закричать, но мысль, что всё правильно, что она должна. Хотя бы ради Руби. Сокрушённая и разбитая Реджина осторожно освободилась от руки, сжимающей её ладонь. Она словно вся сжалась, стала крошечной и невесомой — женщина из сказок, из забытых легенд, пахнущих начищенными доспехами и волшебными лесами. Женщина из снов, какие снятся лишь летними ночами. — Не оставляй меня, — прошептала Реджина, её взгляд был отстранённым, словно она смотрела куда-то внутрь себя. Три слова, от которых Эмма ощутила дыру в грудной клетке. — Я больше никогда не скажу тебе даже слова против, если ты захочешь бывать в городе хоть каждый день, только бы ты возвращалась. Ты можешь завести сколько угодно друзей, только не оставляй меня. — Это не сработает, Реджина, — прошептала Эмма, пытаясь дотронуться до её щеки, но женщина отстранилась, — если я останусь, за мной придут и за тобой тоже. — Тогда уничтожь меня! Не оставляй так! — закричала вдруг женщина, и в глазах её вспыхнул безумный огонь, от которого они потемнели. Эмма отшатнулась. По щекам катились слёзы, горло сжимало отчаяние. Реджина просила о невозможном. Просила о том, в чём Эмма была слаба и эгоистична. Большая любовь воспитывает большой эгоизм. Это Эмма могла признать, а потому не могла исправить. — Ты говорила, что любишь меня, — прокричала Реджина, — но ты поступаешь жестоко. Не смей оставлять меня, Эмма Свон. Хотя бы в живых, — тихо закончила она, раздавленная обречённостью. — Я не могу, — наконец разрыдалась Эмма, опуская голову и зажимая рот. — Не смогу! Дрожащая и жалкая, она была похожа на дичь, загнанную до полного бессилия. Казалось, даже прикосновение могло переломить ей хребет. И всё же она выдержала, когда вдруг ощутила мягкие прикосновения, как тогда, в детстве, и это выбило из лёгких воздух. «Я люблю тебя больше всего на свете» Реджина обхватила её лицо двумя руками и приподняла голову, чтобы посмотреть в глаза: — Можешь. Дрожь изломала тело, нутро, словно, преисполнившись плавленным оловом, изнывало от боли, обожженное, исколотое. Эмма схватила её, изо всех сил прижимая к себе, её запах, её тепло, — впитать до последней капли, надышаться. Невозможно. — Я люблю тебя, — услышала она над ухом. И в памяти пронеслась вереница воспоминаний, запечатлённых посекундно. Вот она бежит домой из школы, чтобы рассказать Реджине об экскурсии в музей, где десятки гигантских скелетов молчат о времени, давно минувшем в небытие. Вот Реджина прижимает её к себе после кошмарного сна и шепчет успокаивающие слова, от которых становится тепло и легко на сердце. Вот Реджина благодарит её за букет цветов, самых первых, выращенных на новой клумбе. Реджина смеётся над попытками Эммы обуздать лошадь, которая вытоптала и разломала малиновый куст. Реджина кладёт прохладные руки на пылающий лоб, и мир кажется чуточку лучше. Реджина дарит ей дневник для записей, который сделала сама, и Эмма обнимает её так крепко, как только может, потому что это всё, что она может сейчас. И сказки оживают на пожелтевших страницах, когда Реджина улыбается, видя, как Эмма прячет фото, сделанное в саду, в нагрудный карман. Реджина. Реджина. Реджина. Всегда и всюду только Реджина. Реджина преображается в одно мгновение, и поток невероятной мощи выбивает Руби, ничего не успевшую понять, из окна. Кровь растекается под вишнёвым деревом, питая почву. Эмма стоит на коленях перед безжизненным телом подруги, поднимает голову и видит Реджину, стоящую у окна и прижимающую руку ко рту. Реджина разжимает руки, и тёмные тени под пальцами на шее Нила становятся отчётливее, пустая оболочка бывшего человека падает на землю, и тогда впервые Реджина смотрит без сожаления, потому что ей больно. Воспоминания сливаются, выцветают. Земля поглощает сосуд, заполненный отныне лишь смертью. Сад плачет, напившись крови. Отчаянно пытаясь надышаться, Эмма перестала дышать, и кожу шеи обожгло теплом губ, а после осталась лишь пустота. В истерике, поразившей её, она раскидала вещи по комнате. И до вечера просидела на полу, прижимая к себе фотографию Реджины в саду. Ночью она завела старый жук отца и покинула место, которое было её домом, не слыша, как вослед ей раздаётся жуткий крик обманутого создания.