Образ Джейн Сеймур в творчестве Маргарет Джордж

В романе американской писательницы Маргарет Джордж «Генрих VIII и его шесть жен: безнадежно одинокий король» Джейн Сеймур, как это и водится повсюду, не просто светлый ангел, а ослепительно светлый. Блеск ее нимба местами даже режет глаз. Начинается книга с визита Генриха и его свиты в Вулфхолл, где он обнаруживает впавшего в старческое слабоумие Джона Сеймура и с трогательной заботой и нежностью ухаживающую за ним дочь Джейн. «Выйдя из церквушки, я взглянул на Джейн, младшую сестру Эдварда. Она была бледнее тусклого утреннего света (дык, похмелье – это вам не шутки…). — Вы прекрасно ухаживаете за отцом, — похвалил я ее. — Это неблагодарная обязанность, но вы исполняете ее с любовью. Я не мог сказать ей, сколь опечалило меня умственное расстройство сэра Джона (и то спасибо, что не буйный). — Почему же неблагодарная? — удивилась она. — Отец благодарен мне (буквально с утра отматерил меня за то, что вовремя не подала ночную вазу). А я рада, что могу отплатить ему за то, что он вырастил меня (в следующий раз вообще не подам). Не многим детям даются такие привилегии. Привилегии? Вытирать текущие изо рта слюни и нарезать мясо впавшему в детство старику (не говоря уж о подаче пресловутой «вазы»)? — И давно ли он так… изменился? (да что там – напрочь сбрендил старикашка!) — По меньшей мере уж два года. Когда я впервые отправилась ко двору, с ним все было в порядке. Но ко времени моего первого отпуска (сюююрприииз!)… — Так вы были в свите королевы? (А почему я вас там не видел?) И вам пришлось оставить службу (выгнали, что ли)? - деликатно поинтересовался я. — Да. Я служила принцессе Екатерине в ее последние дни при дворе (за кормежку). Спокойно, без колебаний она произнесла титул Екатерины (слово не матерное, стесняться нечего). Джейн ни от кого не отрекалась и никому не изменяла. В ее прошлом не было ничего позорного (кроме связи ее отца, ныне полоумного сэра Джона, со своей невесткой – первой женой сына Эдварда). — Вы могли меня видеть среди фрейлин королевы до коронации. А недавно брат опять пригласил меня в Лондон. Но… я поняла, что мне лучше остаться с отцом. — Почему? — Он нуждается во мне (да неохота мне опять за кормежку убиваться на службе)». И ни единого слова о том, что в доме есть жена, другие дети и прислуга, а сэру Джону на грани маразма совершенно все равно, кто за ним ходит, т.к. он никого не узнает, в том числе и короля. «— Ваша дочерняя преданность весьма похвальна (а крысиным ядом не пробовали?), — одобрительно произнес я. Сэру Джону повезло (отделался расстройством желудка). Стала бы так заботиться обо мне Мария? Или Елизавета, будучи наполовину ведьмой (Генрих, сплюнь, ведьме никакого яда не потребуется)? — Не так уж я преданна (второй день подсыпаю стрихнин), — возразила она. — Ибо каждое утро и по вечерам молюсь о том, чтобы к отцу вернулся былой разум (а ему хоть бы хрен по деревне!). Я не могу любить его сейчас. Старалась, но не сумела. Мне хочется, чтобы он стал прежним, я не могу смириться с его новым обличьем (не подскажете ли надежное средство?)! — Однако вы помогаете ему (Стрихнин? Фигасе)! — изумленно воскликнул я. — Ухаживаете за ним, нарезаете ему мясо… (Прекратите уже эксперименты над стариком, сам скоро помрет). — И желаю, чтобы он изменился (заколебалась я ждать, когда он сам помрет), — закончила она. — Разве такое отношение подобает любящей дочери (а может, и помрет, прости, Господи, меня грешную)?» Сияние нимба Джейн становится настолько нестерпимым, что хочется инстинктивно отвести глаза от страницы. С другой стороны, изумляет ее логика: разве сожалеть о болезни родителя и желать ему выздоровления – это признак отсутствия любви к нему? Следующий эпизод укрепляет в подозрении, что в Вулфхолле, кроме овощем произрастающего сэра Джона и его дочери Джейн никого больше нет. «Насколько я понял, хозяйством в маноре заведовала Джейн. Она не только утешала отца и нянчилась с ним (наслаждаясь сией привилегией, ага), но руководила слугами (ах, они все же где-то абстрактно присутствовали…), следила за пасекой и молочными коровами (так, а слуги тогда на что?), разбирала белье (которое, безусловно, сама постирала). Она срезала травы и сушила их на стропилах под темной, пышущей жаром крышей старого амбара (а тем временем слуги где-то абстрактно присутствовали), а затем прокладывала ими одежду в сундуках. Джейн занималась домашними хлопотами со спокойствием лунного света, и создавалось впечатление, что все у нее получается легко, без малейшего усилия (ну так ангел, че, на них хоть воду вози :). Меня влекло к ней, в ее присутствии я чувствовал себя свободным и невозмутимым — я не испытывал этого с тех пор, как впервые увидел Анну. Изысканная кротость Джейн стала для меня целебным бальзамом, спасающим от ядовитого Анниного зелья (смотри, Генрих, недавно тут речь о стрихнине шла). Я упорно искал с ней встреч, но она частенько ускользала. Джейн призывали дела… То сэр Джон требовал внимания (какой же дурак пренебрежет привилегией?), то ветер разметывал по траве аккуратно разложенное после стирки белье (и Джейн раком ползала, собирая его), то кошка испуганно мяукала на дереве… (и Джейн карабкалась на дерево, дабы снять с него голосящего кошака… а слуги все это время где-то абстрактно присутствовали, попивая эль и вино, играя в карты и травя анекдоты)» «Однажды днем мне удалось найти ее возле ульев (искал укромное местечко, чтобы отлить). Сеймур завел маленькую пасеку в нижнем конце сада, и Джейн окуривала дымом один из ульев (а врала, что не курит). Руки ее прятались в объемистых кожаных перчатках, а голову и лицо покрывала полупрозрачная белая накидка (ага, маскировалась, чтобы не пропалили с куревом)… Джейн тихо напевала, словно убаюкивала пчел колыбельной. Я стоял в сторонке под грушей, наблюдая за этим любопытным и непонятным мне ритуалом (что не мешало мне исполнять собственный ритуал – мочеиспускания). Девушка осторожно подняла крышку и вытащила рамку. Ее заполняли восковые соты, поблескивающие золотистым медом: пчелы потрудились на славу. Тихо приговаривая что-то, Джейн вставила в улей новую пустую рамку. — Спасибо вам за мед, — тихо проговорила она, — простите, что потревожила вас. Надеюсь, вы заполните новую рамку медом и сделаете запасы на зиму. (Вот как дошла девка в глухой деревне, в компании отца-маразматика – уже даже с пчелами начала разговаривать). Джейн казалась воплощением чистоты и невинности (а Генрих дошел с недотраха, т.к. человеку адекватному болтающая с ульем девица показалась бы по меньшей мере воплощением шизофрении). Именно сейчас, когда я совсем отчаялся и уже думал, что могущество порока безгранично, на пути моем встретилась та, чья светлая душа излучала успокаивающее целительное тепло». Кстати, неадекватность самого Генриха в этом произведении выражается в том, что он всерьез верит в то, что Анна Болейн – ведьма и женила его на себе при помощи колдунства. В том же самом он начинает позже подозревать и своего верного Кромвеля (не в желании женить на себе, конечно, а в колдунстве). Таким образом, в глазах Генриха Анна – воплощение «аццкого сотонизма», а Джейн – ангельской непорочности и святости. И чтобы не дать себе погрязнуть в нечестивых чарах и окончательно погубить свою богобоязненную душу, Генрих решает освободиться от Анны – т.е., уничтожить ее. И сделать себе профилактическую прививку против чар и колдунства, женившись на Джейн. Впрочем, вскоре после описания этих пасторальных событий мы видим Джейн при дворе – вероятно, наслаждение привилегией ухода за невменяемым родителем и компания пчел в качестве собеседников ей заметно опостылели. Затем Анна оперативно опаивает мужа настойкой опиума, и пока он ловит наркотический кайф, затаскивает его в свою постель, дабы сделать ребенка и укрепить тем самым свои позиции. Между тем болеют Екатерина Арагонская, ее дочь Мария, без удержу харкает кровью Генри Фицрой – королевский бастард. Разумеется, все это проделки Анны, искусной ведьмы и отравительницы (Екатерина Медичи тоже плюется кровью - от зависти). И вот Екатерина отдает Богу душу, Анна радуется свободе, а Джейн Сеймур демонстративно не участвует во всеобщем празднике. «Спускаясь по лестнице с длинной галереи, я услышал, как открылась дверь, и, обернувшись, заметил фигуру, тихо выскользнувшую из часовни. Это была Джейн Сеймур, она брела по коридору, вытирая глаза. Немного погодя она присела на подоконник. Я тихо подошел к ней. Заметив мое приближение, она подняла голову, и я увидел покрасневшие веки и кончик носа (уж не коксом ли разнюхивалась в пустующей часовне?). Джейн попыталась улыбнуться, словно улыбка могла скрыть следы слез (и порошка на ноздрях и кончике носа). — Госпожа Сеймур, — сказал я, присаживаясь рядом с ней без разрешения, — могу я помочь вам? (Коксом не угостите? Одной-то вам не многовато будет?) Вы чем-то огорчены? (Да ладно, не надо, подавись, если такая жадина). — Да, огорчена (у меня самой на одну разнюшку осталось, а тут всякие ходят и просят), — призналась она, комкая в руках носовой платок. — Но никто не в силах помочь мне (нет, чтобы самому девушку угостить). — Может, вы все-таки дадите мне шанс (если вы мне кое-что дадите – получите порошка целый кулек)? — спросил я, радуясь возможности отвлечься от мыслей о Екатерине. — Я хочу покинуть двор (на таких условиях я не согласная), — вдруг выпалила Джейн, — как только дороги станут проезжими. Если ваше величество будет столь милостив, чтобы позволить мне… (донюхать остатки своего кокса здесь и сейчас) — Но почему (что, одной дозы не хватило)? — Видимо, дворцовая жизнь не для меня (тут с поставщиками плохо), — прошептала она. — Я думала, что все еще может измениться, но теперь надежды нет (Кромвель упаковал в Тауэр моего дилера). Я ждала (что его выпустят)… простите меня, ваше величество… надеялась, что сюда вернутся вдовствующая принцесса и леди Мария (WTF? Жить с Генрихом шведской семьей?). Но этого уже никогда не будет. И еще мне очень жаль ко… (кокса, который я рассыпала с перепугу, когда вы внезапно нарисовались возле входа в часовню)… принцессу Екатерину. Не в силах сдержать рыдания, она вновь опустила голову и закрыла лицо руками». Король рассопливился на пару с Джейн и начал умолять ее не покидать двор. Более того – вместо желтого костюма, как это было в истории, и как это сделала «ведьма» Болейн, он появился в зале с ног до головы облаченным в траур и начал стыдить Анну за неуместное веселье. Прививка святостью заработала. Потом Генрих получает травму на турнире, и пока он валяется в полубессознательном состоянии, до него долетают слова Норфолка о том, что при получении известия о несчастье с королем Анна разразилась бесовским смехом. Ангельский нимб Джейн искрит, как пламя сварки. У Анны происходит выкидыш… нет, не уродцем, в просто выкидыш. Хотя в свете генриховских суеверий по поводу ведьмачества жены и на фоне употребления им наркотиков во время зачатия уродец был бы более чем уместен. Ан почему-то нет… Генрих принимает окончательное решение пустить Анну в расход и велит Кромвелю копать на нее компромат. Кромвель премного изумляет, заявив через несколько дней, что фрейлина королевы леди Уингфилд (свят-свят-свят, она же к тому времени уже умерла!) поведала ему «о кавалерах, которые прятались в гардеробных опочивальни, ожидая условного сигнала, чтобы выйти и возлечь с королевой на кровать» (а что, может, Генрих был и прав, подозревая в чернокнижии Кромвеля, который не мог сообщиться с духом леди Уингфилд иначе, чем через спиритический сеанс). Ушлый Томас протянул королю длиннейший протокол (видимо, беседы с духом), который содержал в себе одну сплошную порнографию, описывающую развлечения королевы с придворными. Король отказывается верить (ну да, что он, дурак – верить в послание с того света?), и Кромвель тут же подкрепляет эти сведения подробно запротоколированными показаниями живого существа – Марка Смитона, которого «разговорил» у себя дома за обедом (не иначе, опоил амитал-кофеиновой смесью в вине – ну, не пытал же он его, в самом-то деле!). Далее Кромвель поражает нас и того пуще. «Когда Тауэр побелеет и зелена взрастет трава, С епископами королева исчезнет в пламени костра, Из их пепла и возродится наша веселая страна… Произнеся эти строки, Кромвель добавил: — Предсказание переделали в популярную песенку. Мы не сжигали епископов… ведь сжигают лишь еретиков и ведьм. Может, пора начинать?» А может, пора уже заканчивать… писательнице продолжать путать Кромвеля с Гардинером?