Образ Джейн Сеймур в творчестве Маргарет Джордж

ОБРАЗ ДЖЕЙН СЕЙМУР В ТВОРЧЕСТВЕ МАРГАРЕТ ДЖОРДЖ (часть 2) Пока Кромвель собирает компромат на Анну Болейн, Генрих околачивает… эммм… мужским достоинством груши, мазохирует и впадает в очередную паранойю. «Если бы Джейн уехала в свое родовое гнездо, то при дворе не осталось бы ни одной чистой души и я действительно впал бы в отчаяние. То и дело я мельком видел ее в компании фрейлин, но покои Анны посещал крайне редко и ни разу не оставался с леди Сеймур наедине. Иной раз она проходила мимо по галерее или гуляла в саду, неизменно в обществе двух или трех дам. Меня утешал один ее кроткий вид, успокаивала плавность ее походки (но это, конечно же, были не чары, упаси Бог!). Но в конце концов и меня посетили грешные мысли о ней (недотрахит – страшная сила). В царстве разврата пышным цветом расцветали самые темные стороны человеческой натуры, и я неизбежно заражался, дыша этим смрадным воздухом (если дворец – царство разврата, то кто главный развратник? Правильно – не Генрих :) Я выслушивал злобные замечания в адрес госпожи Сеймур и сам мысленно развивал их (раз уж нельзя преждевременно развивать эротические фантазии, дабы не было мучительно больно… в тестикулах). «Джейн лишь инструмент в руках ее честолюбивых братьев. Они продумывают каждый ее шаг, рассчитывая сыграть на вашей привязанности… и вашей слабости» (ну да, собственно, так все и было). «Джейн не так целомудренна, как притворяется; она лишь хорошо играет роль» (верно - сама история доказала наличие у Джейн хороших актерских способностей). «Джейн видит удобную возможность достичь счастья за счет вашего несчастья. За чопорными манерами и праведными словами скрывается невзрачная мелкая притворщица» (малость передернуто, но тоже не лишено толики правды). Но если и Джейн лжива, то все в нашем мире сплошной обман… (ну да: весь мир – бардак, все бабы – бл*ди, а солнце – гребаный фонарь). Я узнаю правду. Я никогда не боялся ее, не побоюсь и теперь (сказал Генрих и сам не понял, что сказал). То были лишь высокопарные слова. На самом деле мне отчаянно хотелось заткнуть рот злопыхателям, ибо они порочили последний источник моего мирского спокойствия (однако предпочел собирать сплетни и мазохировать – так интереснее). Но, отравленный их изощренной тактикой, я решил испытать Джейн, ненавидя себя за это и оправдываясь лишь настоятельной необходимостью (а вдруг даст?). Я написал ей, что мне известно, при каких обстоятельствах она потеряла медальон моей матери (Анна Болейн сорвала его с ее, я цитирую, «толстой коровьей шеи»… ужас… может, колдунством-то приворотным занималась вовсе не Анна?) Сообщил, что я, с Божьей милостью, сумел вернуть его. Признался, что беспокоюсь о ее судьбе. К письму я приложил увесистый кошель золотых соверенов, больше сотни (фигасе, кошель – целая инкассаторская сумка!). Я вручил письмо и кошелек (фигасе кошелек, в который влазят сто крупных золотых монет!) одному из моих камердинеров, велев тайно передать послание в руки госпожи Джейн Сеймур и подождать ее ответа (не надорвалась ли?). В тот же вечер он вернулся обратно с письмом и кошельком. — Почему вы не выполнили мое распоряжение? — возмущенно спросил я. (Потому что жаба задушила – самая дорогая шлюха в Сити стоит всего пол-соверена, а вы за это самое едва не выкинули такую прорву бабла…) — Ваше величество, я нашел госпожу Сеймур в уединенном уголке сада, она гуляла по аллее грушевых деревьев (и тырила ваши груши). Я вручил ей эти вещи. Она взяла их и вдруг… упала на колени (не выдержав веса мешка с баблом)… — Что, прямо в грязь? (Нет, на пуховую перину!) — Там не было грязи (вам лучше не представлять, как она убрызгалась – чисто хрюшка!). Земля давно высохла. Вокруг лежали опавшие лепестки грушевых цветов… (и рассыпанные груши, которые она успела натырить себе в подол). — Почему она не прочла мое письмо? (дык… неграмотная… выросла в лесу, молилась колесу…) Я жаждал выяснить малейшие подробности их встречи (особенно интимные, мать вашу!). — Она увидела королевскую печать, поцеловала ее, но не стала ломать (поди сломай такую здоровую блямбу). Потом заглянула в кошелек и тут же закрыла его (чтобы избежать искушения). Глаза ее стали (жадными) печальными. «Прошу вас, — сказала она, — передайте королю, что мои родители, почтенные дворяне, дали мне безупречное воспитание (но не дали ни гроша в приданое, старые скряги). Свою честь я ценю больше всех мирских драгоценностей (потому что ценить мне более нечего за неимением такового) и не соглашусь пожертвовать ею даже под страхом ужасной смерти (хотя, конечно, соглашусь, но королю об этом знать не нужно, иначе еще возьмет и применит этот способ). Если его величество желает наградить меня денежным подарком, то, умоляю, пусть сделает это, когда Господь пошлет мне порядочного мужа (в лице его самого, а денег чтобы было побольше! Побольше!)». — Именно так она и сказала? (Да, ваше величество, не считая еще нескольких нецензурных выражений в ваш адрес). — Да, ваше величество. Извините, я сначала пошел к себе, чтобы записать ее слова, пока они не вылетели у меня из памяти (потому что такая витиеватая брехня может вылететь из памяти даже самой крепкой), — произнес он, пожал плечами и добавил: — Возможно, я поступил глупо. (Конечно, глупо, болван! Надо было заставить ее взять эти бабки, чтобы уже не отвертелась от интима!) — Нет-нет. Вы поступили разумно. Благодарю. За предусмотрительность и основательность я дал посланнику (хороших люлей) соверен из этого кошелька. Затем убрал его вместе с письмом в шкатулку (в следующий раз по новой попытаю счастье). Джейн оправдала мои надежды, проявив добропорядочность (наверное, ее действительно выдрессировали братья). Пусть же исчезнут мои подозрения (главное, чтобы она не оказалась ведьмой). Пусть у меня не появится искушения испытывать ее дальше (а то так дело и до дыбы может дойти). Пусть во мне останется хоть доля невинности и веры, чтобы сам я не осмелился предложить Джейн Сеймур ничего грешного (кроме, разумеется, страстного секса)». Далее Анна Болейн и ее «любовники» отправляются в Тауэр. Их судят и приговаривают к смерти. А пока они ждут исполнения приговора, король по ночам шастает вдоль по Темзе в особняк Николаса Кэрью, где временно содержится его «светлый ангел». И рассуждает о том, как лучше покончить с Анной Болейн. «Вдруг мне подумалось: а что, если послать за французским фехтовальщиком (WTF? Там вообще казнь намечается или турнир по фехтованию?) Пусть он с искусным изяществом исполнит смертный приговор (а, таки казнь). Ей всегда нравились «французские затеи» (но не такие же…); добрый английский топор, безусловно, грубоват для ее чувствительной и тонкой натуры (зато для генриховой в самый раз). Я отправил соответствующее распоряжение коменданту Кале. Вот так штука, я готов потакать ее прихотям до последнего часа… (чтоб тебе, Генрих, такая «прихоть» поскорее приспичила!) Я тихо рассмеялся… но через мгновение мной овладел истерический хохот» (видать, грибов-хохотунчиков на ужин переел...) Вскоре настал час расправы с прелюбодеями. Казнь «сообщников» Анны почему-то начали не в том порядке, что в истории – Джорж Болейн оказался последним в очереди. Так что ему пришлось насмотреться ужасов перед тем, как покинуть этот мир. «Последнюю ночь Анна провела в смятении, без сна, молясь и распевая песни (ага, «Шумел камыш» и «Напилася я пьяна»). Она сочинила длинную траурную балладу для лютни (дальше идет чрезвычайно вольный перевод «O, death, rock me asleep»). Помимо молитв и сочинения баллады ее волновало еще одно земное дело. Она умоляла одну из тюремных прислужниц испросить прощения у Марии за несправедливо нанесенные ей обиды и жестокое обхождение (было такое - леди Кингстон она об этом просила)». И вот наступил последний час Анны Болейн. «В полдень открылась дверь покоев королевы, и Анна вышла в сопровождении своих единственных подруг, сестры Томаса Уайетта и Маргарет Ли (эээ… ЩИТО? А Маргарет Ли тогда кто? О_О) Безупречный и изысканный наряд напомнил всем об уникальной способности королевы — при желании излучать красоту (ну да, она же на подиум вышла, товарищи). Нас поразили и румянец ее щек, и сияние глаз; она выглядела цветущей и оживленной в сравнении с собравшимися на лужайке людьми. Лица у них были скорбными (дык, шутка ли дело, похмелье…). Дабы облегчить задачу палачу, она надела платье с глубоким вырезом, выставив напоказ [ (.)(.) ] тонкую шею. Приподняв юбки, Анна осторожно взошла на эшафот и величественно взглянула на нас, словно собиралась обратиться к членам парламента. Перед ней стояла массивная деревянная колода с чашеобразной выемкой для подбородка и четырехдюймовым желобом для шеи (WTF? И тут плаха? Ну сколько можно!). У подножия лежал слой соломы, предназначенный для изливающейся крови. Справа от Анны стройный, атлетически сложенный француз опирался на стальной меч (спасибо за описание красивого мужчинки, оно тут было очень кстати). Слева топтались его помощники, им предстояла скверная работенка по выносу обезглавленного тела (ничего, не треснут). Приготовили и отрез черной ткани, чтобы покрыть его. Палач и его подмастерья встретили королеву улыбками (ну ладно хоть не хлебом-солью...)» Далее следует совершенная чернуха, свидетелем которой якобы был шут Генриха Уилл Соммерс: «Голова отвалилась, будто кусок отрезанной колбасы, и с глухим стуком упала на солому. Я невольно отметил, как выглядит шея в разрезе: шесть или семь обрубленных трубочек образовывали странный геометрический узор. Потом из двух или трех трубочек брызнула кровь, сердце Анны продолжало биться. Ярко-алые ручейки крови струились, как молоко из грязного, непотребного коровьего вымени… даже журчание звучало похоже. Струи становились все обильнее. Неужели в ней осталось так много крови? (В человеке ее 5 литров, средневековый невежда). Поникшие руки упали к подножию плахи. Учтивый французский фехтовальщик шагнул вперед и, коснувшись соломы, нащупал округлый предмет, который был головой Анны. Она откатилась на два-три фута левее. Он поднял голову, ухватив за длинные шелковистые волосы. И в тот же миг на крепостной стене прогремел пушечный выстрел. Голова ее казалась еще совершенно живой… Подвижные глаза скорбно взирали на истекающее кровью тело, все еще стоявшее на коленях. А губы шевелились. Она что-то говорила…» («Сто х*** Генриху в глотку и якорь в ж*пу» - расслышал Уилл Соммерс. Хотелось бы знать, чего шут покурил или нанюхался перед казнью для храбрости, что его так жестко вштырило…)