Образ Джейн Сеймур в творчестве Маргарет Джордж

К ужасу короля, на севере разразился народный бунт. Не успел он отправить туда своих солдат, дабы навели шороху, приспела новая напасть – забугуртела королева Джейн. «Другой бунт, более неожиданный и удивительный, вспыхнул в королевских покоях. Джейн выразила сочувствие этим мужланам! По добросердечию (политической неграмотности и общей необразованности) она прислушалась к их жалобам и стала уговаривать меня сделать им уступки (мужикам – пиво, бабам – цветы, дитям – мороженое). — Неужели вы не сохраните часть монастырей для северян? — взмолилась она. — Их нужды отличаются от наших, как и сами земли. И вы беретесь заочно решать их участь? (А может, им нравится блюсти целибат, а? Ты спрашивал?) — Тут не может быть никаких исключений (или всем пиво – или всем целибат), — мягко попытался я объяснить ей. — Стоит только сделать пару шажков назад, и они попрут стеной. Валлийцы, корнуолльцы, жители болотистых графств — все захотят испросить для себя особых поблажек (эдак дойдет и до минета с хороводом, голубушка). Кроме того, вопрос с монастырями касается лишь моих отношений с Римом (а они гетеросексуальные, в отличие от отношений монахов в этих гребаных монастырях). В памяти всплыла отвратительная картина (не буду описывать сию содомитскую оргию)... — Изменники вроде Дарси, Хасси, Дакра, лорда Абергавенни первыми соблазнились на участие в заговоре Шапюи, прихвостня Екатерины (как ты думаешь, чем он их соблазнил?). Папа тоже причастен к этому — оттого и послал для помощи мятежникам своего легата, грязного ставленника Плантагенетов, кардинала Поула (которому ни один натурал руки не подаст)! Никто, естественно, никому не помог (Поул внезапно сменил ориентацию). — Я возмущенно возвысил голос (кругом предатели, кругом!) и в ярости взревел: — Папа! «Паломники»! (Содомиты!) Они возомнили, что сумеют поставить меня на колени (в позу известного членистоногого)! Не на того напали! (Я натурал!) Джейн, зарыдав, припала к моим ногам. — Не надо сравнивать этих людей с Папой (они всего лишь бисексуалы). Одни действуют открыто, а другие — нет (не все же способны на камин-аут). Неужели нельзя учесть (что некоторые просто стесняются?)… Так… она тоже против меня?! — Вы решили примкнуть к мятежникам, мадам (к ЛГБТ-сообществу)? — резко спросил я. — Не надо, милая, вмешиваться в то, чего вы не можете понять (вы хоть знаете, как это расшифровывается?)! Они попросту одурачили ее (наврали с три короба, что лесбос – лучше), но где им тягаться со мной (им же нечем!). Неужели они думают, что у меня мозги бестолковой женщины (и в штанах совершенно бестолковый предмет)? Джейн поднялась на ноги, взглянув на меня так удивленно, словно видела впервые. — Да, ваше величество (конечно, бестолковый – наш брак-то так до сих пор и не консуммирован), — сказала она. — «Готовая подчиняться и служить», — напомнил я ей. — Разве не такой девиз вы выбрали для себя? (Нет, не такой! А вот какой: «Освободимся мы от оков, клич феминисток – долой мужиков!») — Такой, ваше величество. — Вот и следуйте ему! — прорычал я». И дорычался. Вскоре он напоролся на такой гормональный бунт супруги, что даже испугался ее истерических криков. Сперва подумал, что ей не нравятся новые стенные панели, но нет… «— Какой мир унаследуют мои дети? Монастырей не будет (и детей некуда будет пристроить), а святых отцов повесят на колокольнях (когда для этого есть виселицы)? Дети?.. (Какие дети? У тебя что – есть дети? Почему ты молчала?) — Дженни, неужели вы… (принесли в юности в подоле?) Я усердно молился, полагаясь на милость Господа, ибо существовало так много физических препятствий (особенно моя импотенция, черт бы ее побрал)… — Да. Я только что убедилась в этом… (От тебя залетела, дурак! Помнишь, как у нас один разок получилось, когда ты не очень напился?) Так вот из-за чего это расстройство. Слезы, сомнения, уклончивость. Я обнял ее, прижав к себе крепкое стройное тело. Чудо (то, что я вообще тогда смог). Ибо я думал (что не смогу), что меня будет вечно преследовать тайное наказание и мне никогда не суждено (сделать) увидеть благодатного ребенка». Но на этом мучения Генриха не кончились. «Дженни вела себя на редкость капризно. Она требовала то земляники, то вишни, то зеленого горошка (то хлеба и зрелищ, то живота или смерти), то ей вдруг до смерти хотелось жаркого из перепелок. Однако все ее желания мгновенно исполнялись (иначе было не миновать истерики с мордобоем). Я посылал срочных гонцов во Францию за ранней вишней и зеленым горошком и в Кале за перепелками (ибо в Англии вся провизия была истреблена аппетитами королевы). Комендант Кале доставил ко двору три дюжины упитанных перепелок, приобретенных во Фландрии (даже Кале уже голодал из-за обжорства ненасытной), тщательно исполнив все указания относительно того, как довезти их живыми от Дувра до Лондона и как скоро после забоя (французским мечом) их приготовить. За один присест королева съедала полдюжины пташек (фигасе пожрать!), весело посмеиваясь как над своими капризами (а вот голодающим Англии и Кале было не до смеха), так и над изменившимися вкусами. Я ни в чем не мог отказать ей (да фиг с тобой, жри, поправляйся, главное – роди мне наследника)». И вдруг все закончилось известно чем. «Генрих, не дожидаясь предварительных погребальных ритуалов над забальзамированным телом Джейн в Хэмптон-корте, действительно «двор покинул в слезах», удалившись в Виндзорский замок. Он сказал, что не в силах смотреть, как хоронят жену (у него голова кружится и тошнит). По его распоряжению главной плакальщицей стала Мария, а сам он заперся в своих покоях в Виндзоре, и много дней никто его не видел». Но мы-то знаем, чем он там занимался – бухал с шутом Уиллом Соммерсом, уйдя в длительный запой. Когда Генрих пришел в себя, он, мерзавец, долго не мог вспомнить, по какому поводу забухал…