Серые тучки

      В глазах темнеет, обволакивая весь её пиксельный мир черным полотном. В голове гудит «ошибка», руки немеют. Что это? Почему так сложно дышать? Шею сдавливает тугой ком, слёзы затмевают пустоту, а сделать даже небольшой вздох становится очень сложно. Почему? Почему?... Ведь верёвка все ещё у неё в руках, почему же она уже задыхается? Слёзы текут сильнее, и Сайори начинает кричать, падая на пол и разбивая коленки. Боль не приходит, словно и нет ничего вообще.        Почему?..

***

      Сайори не может в это поверить. Просто не может, нет. Она сходит с ума? Почему тёплый и милый образ Моники в голове яростно бьёт по вискам словами: «милая, пора бы уже сдаться»? Девушка кричит, забегая в дом, и в её глазах больше не сдерживаются слёзы. Одинокая комната мутнеет, её тошнит, но единственным выходом остается лишь стоять на ватных, онемевших ногах, закрыв голову руками и стараться прогнать голос, что зовет с устрашающей яростью. Неужели Сайори настолько слаба и бесполезна, что представляет столь дорогого человека в таком ужасном свете? Руки непроизвольно сжимают верёвку, голова налита свинцом и забита лишь хрипловатыми криками о том, что пора сдаться. Но девушка просто не может. Разве это то, что пронзало её сердце всё это время? Нет, всё существо кричит о том, что хочется только одного: счастья тем, кто стали так дороги. Нацуки, Юри, Моника, Литературный клуб… Почему же после серых тучек не появляется медовое, налитое ярким светом летней теплоты солнышко?       — Ты всё также наивна, Сайори. Меньшего от тебя и не ожидала.       Голос. Он вновь выгрызает каждую клеточку в голове, что приносит боль, не сравнимую даже с переломом костей. Убирайся. Убирайся. Убирайся!       — Как же я могу оставить мою маленькую Сайори?       Девушка плачет уже навзрыд. Слёзы обжигают холодные, налитые кровью щеки и стекают по всему лицу, прочерчивая влажные дорожки. Нет сил смахнуть крупицы слёз с лица, они обволакивают и заставляют задыхаться. Тело дрожит, становясь ватным и слабым, словно совсем не принадлежит ей. Как найти силы сопротивляться? Как взять всю свою силу духа в кулак и, выкинув верёвку, продолжить жить с наклеенной маской счастья на лице? Почему же Сайори перестает сопротивляться этому голосу? Голова трескается, словно по ней бьют молотком, и она даже готова поклясться, что слышит хруст разбитого стекла, но у неё хватает сил встать, упираясь руками в разбитые коленки с немного запекшейся коркой крови, и открыть глаза. Комната всё также одинока. Что же происходит? Так хочется вырвать, но сил нет даже на то, чтобы ровно дышать. Она просто стоит посередине комнаты, хватаясь за веревку и тяжело дышит, словно делает это впервые.       — О, ты всё еще пытаешься сопротивляться? Как самонадеянно. Похвально, конечно, но зачем, Сайори? Кому ты нужна? Юри или Нацуки? Думаешь, они правда тебя любят или ты хоть что-то для них значишь? Не смеши меня, глупая. В этой реальности ты лишь моя пешка, с которой я могу играть столько, сколько захочу. Но мне это порядком надоело. Давай же закончим этот акт? Вот увидишь, и без тебя здесь будет вполне неплохо.       Слова исчезают из памяти, но застревают в сердце. Ноги опять начинают дрожать, голова кружится, и Сайори отчаянно хватается за стол, лишь бы вновь не упасть. Верёвка все ещё в руках, но девушка может поклясться, что на минуту ощущает её не в ладонях, а на тонкой, почти невидимой из-за бледного цвета кожи, шее. Дышать становится намного тяжелее.       Но после всё уходит. Боль в голове медленно отступает, тьма больше не закрывает взор. Слёзы высыхают, а девушка всё ещё стоит в центре комнаты и, не понимая что происходит, подходит к кровати. Что… что это было? Очередной кошмар, в котором кто-то слишком жестокий доказывает Сайори всю её бесполезность; галлюцинации уже давно уставшей психики или это всё взаправду?       — О, милая, я всё ещё здесь.       Секундная свобода вновь крошится, а её маленькие осколки впиваются в ладони, из-за чего те саднят и кровоточат. Опять тот ад, что живет в её голове, опять та боль, что ломает внутри все органы, смешивая их в кашу.       — Ч-чего ты хочешь?       — А ты стала выносливее.       — Почему ты всё ещё преследуешь меня? Что тебе нужно? Почему я? Почему?       Этот кто-то начинает смеяться, и Сайори слышит знакомые нотки в этом смехе. О, боже… Нет…       — Ох, сколько вопросов терзает твою несчастную голову. Потому что мы всё ещё играем в игру. Но ты всё ещё не исполнила свою роль, понимаешь? Каждый должен выполнить свою миссию, но ты так отчаянно держишься за эту искусственную жизнь.       Она больше не может. Что-то громко стучит в висках, глаза тускнеют и сил сопротивляться нет. Руки больше не дрожат, тело свободно и воздушно как пушинка. Откуда-то появляются и силы, чтобы нормально привязать толстую верёвку и поставить табуретку. Шаг, всего один шаг. Но почему она не может сделать его? Словно верёвка уже душит, стягивая горло. Лёгкие пустеют.       — Один шаг, Сайори. Один шаг.       Голос звучит тихо и сдавлено. Вместе с ним мир стремительно сереет, поэтому даже ненавистная девушкой комната и без того становится слишком пустой. Сайори всё ещё старается нормально дышать и сдерживать слёзы, а вопросы разрывают её саму и что-то, что так яростно бьёт по рёбрам. И посередине всей этой серости, в окружении давящей пустоты, ярким пятном появляется…       Моника?

***

      Если вы спросите, что раздражает Монику до зуда в кончиках пальцев, что заставляет сердце бухать в ненавистном такте, что ломает привычной для неё мир, то она сразу же ответит вам всего одним именем. Именем, у обладательницы которого яркие и почему-то живые для сухой и созданной лишь для развлечения игрока программы голубые глаза, светлая улыбка и волосы цвета только-только расцветающей сакуры. Так приторно и до жути отвратительно, что рвёт наизнанку. Она раздражала каждым своим пикселем, и её файл хотелось удалить с самого начала самосознания. Но играться с депрессией девушки оказалось намного веселее. Сайори слабая и безвольная, но старается казаться сильной, из-за чего ломать её оказывается до того занимательно, что Моника готова подождать. Ведь, во всяком случае, куда торопиться? При неверном исходе она просто начнёт пытку с самого начала, и убьёт при необходимости каждую участницу клуба сразу же, как только этого захочет, ох, ну и, конечно, когда игрок будет готов. Хотя сводить с ума зама медленно и понемногу намного интереснее.       Откуда такая ненависть к достаточно доброй девушке? Моника не ответит на этот вопрос, ведь Сайори, пусть и клишированная до безумия, всё равно выглядит живой и искренней. Но что-то заставляет её ненавидеть. Оттого сильно, что Моника сразу решается довести девушку до самоубийства. И, что там говорить, у неё это выходит потрясающе. Сайори действительно ломается, страдая от своих же мыслей, к чему доливает масла ещё и Моника, подавляя состояние своего вице-президента окончательно.       Жаль ли Монике Сайори? Ну, наверное, немного и жаль. Но эта жалость ощущается лишь тогда, когда девушка падает в истерике, разбивает свои руки об асфальт и плачет-плачет-плачет, потому что чувствует себя бесполезной. И Моника может понять эти чувства. Но не должно ли ей быть всё равно? Ведь Моника сама доводит девушку до такого состояние, откуда это колючее чувство груди. Почему… больно?       Но та лишь отбрасывает эти мысли. Ведь иначе, зачем тогда всё это? Зачем тогда сводить с ума несчастную девушку, пусть она и является лишь частью игрового процесса? Зачем тогда начинать всё это, когда уже почти в самом конце можешь взять и передумать?       Нет. Нет кричит себе Моника и решается продолжить свою игру. Ведь, ну, если у неё есть самосознание, то почему бы им не воспользоваться? Почему именно она должна быть чёртовым проводником для них всех, не заслужив при этом и своей доли счастья? Почему он не может выбрать её?! Вот только перед глазами всплывают чужие зрачки цвета ясного неба, на дне которых живут те самые тошнотворные «серые тучки». У Моники дрожат руки, а горло саднит, исцарапанное невысказанными словами. Тяжело и дышать, и думать, словно все мысли спутываются в один клубок и не хотят развязываться. Почему в голове Моники эта Сайори? Почему не наоборот?       Что ты делаешь в моей голове? Убирайся!       Моника должна ненавидеть Сайори. За то, что её можно выбрать, а саму Монику нет. За то, что у неё так много шансов на то, что её выберут. За то, что Сайори это Сайори, которая по программе столько раз помогала и ей самой, и остальным, так часто была рядом, хотя многое просто не было заложено в её коде. Моника просто должна, разве нет?       Только.... Почему ей так сильно хочется появиться прямо сейчас перед Сайори и обнять? Обнять так крепко, как только она сможет, и больше не отпускать. Почему?....       Что-то словно щелкает в голове, отчего становится и жарко, и холодно одновременно. Почему так хочется сыграть на пианино не кому-либо другому, а этой столь ненавистной девушке-солнцу? Столько почему.... Хотя, откуда Монике вообще знать какое само по себе солнце, если в её плоском мире оно не имеет никакого значения? Её трясёт, а кончики пальцев покалывают. Сайори… Глупая и наивная. Моника видит, что у неё в руках верёвка, которую та уже привязывает к потолку. Что ты… Что ты делаешь, Сайори? В глазах у неё пустота, они не отражают ничего. Что это? Неживые глаза в самом деле стали неживыми? Девушка медлит, но Моника не может понять мыслей Сайори. Словно она перестала быть всесильной. Почему Сайори так на неё действует? Почему Моника… плачет? Голова разрывается от такого количества вопросов, и Моника, кажется, впервые не понимает что ей делать. Фактический бог этой реальности растерян. Она не знает, не знает, не знает... Но вдруг всплывает комната Сайори. Вот она и сама.       Глаза всё также мертвы.

***

      — Так это всё-таки ты, Моника, — шёпотом произносит Сайори, рассматривая президента клуба с ног до головы. Всё та же Моника, с красивыми изумрудными глазами и поэтично изящными пальцами пианистки, что так волшебно скользили по клавишам пианино. Кажется, такие описывают только в стереотипичных книжках. Но Сайори своими глазами видела, как Моника делает это своими стереотипно длинными пальцами, когда последняя думала, что сидит в классе совершенно одна. И это завораживало сильнее любых звёзд на небе, лучше любых радуг и серых тучек.       — Сайори…       — Это просто была игра, да, Моника? Хотя, может, я уже просто схожу с ума…        Молчание. Сайори смотрит вниз, периодически трогая петлю на шее, а Моника лишь смотрит куда-то сквозь девушки напротив. Тяжелое дыхание, которое, к слову, принадлежит им обеим, успокаивается только у Сайори.       — Почему мы были созданы в этой реальности?       Моника сама не ожидала от себя этих слов. Зачем ей вообще это чертово самосознание? Зачем, если оно приносит столько боли?       — Всего один шаг, не правда ли?       — Сайо-       Слова обрываются. Они застревают в горле, и Моника видит, что Сайори всё-таки делает этот шаг. Сайори инстинктивно пытается выбраться из петли, но у её разум явно спокоен и вскоре девушка мягко опускает руки вниз, давая петле полностью стянуть горло. Зрелище вызывает в её цифровой программе очередные сдвиги. Кажется, она сама ведь этого хотела. Довести Сайори до того, чтобы она залезла в петлю и задохнулась. Но почему тогда слёзы катятся вниз по щекам и их так тяжело унять?       — Чёрт!...       …не уходи, Сайори.        Но та даже больше не улыбается. Бледная и спокойная. Теперь уже совершенно точно неживая.        Теперь все…       …будут счастливы......?