Взгляд

      Вдох, полный пыли и песка, разбежался по телу волной наслаждения, отпустило сведенные агонией мышцы, разжались челюсти. Руки метнулись к груди, где минуту назад остановилось сердце, тело снова слушалось. Над руинами Конохи громыхало и искрило — Наруто вел бой против Пейна, но Мари смотрела только на свои пальцы — живые, теплые, сбросившие онемение смерти.       Небо загородила чья-то фигура, маска АНБУ мелькнула в обрамлении фиолетовых волос. Тонкие руки Югао нырнули Мари под спину и колени, мир привычно смазался в громадных прыжках. Все, что ухватил взгляд перед тем, как они нырнули в убежище под скалой, — это исполненные боли за деревню каменные лица Хокаге.       В убежище было сыро и полно испуганных жителей, Югао проскочила людный коридор и устремилась куда-то в темноту, где стихали все звуки. Остановка, дверь — она опустила свою ношу на футон в тёмной камере и исчезла. Оглушенная, Мари осталась одна. Сознание медленно подбиралось к пониманию, что этот прыжок не похож на другие. Что сломанный позвоночник не порез на пальце. Что… Мари замерла, затаила дыхание и прикрыла глаза в и без того непроглядной тьме. Мысли остановились, угасли ощущения — она не хотела ни думать, ни чувствовать. Стоп. Стоп игра.       Скрипнула дверь, заглянул Высокий, оставил пухлый сверток и свечу. Дрожащий огонёк осветил комнату: пол, стены, мебель, — все из грубого камня, будто резали гигантским ножом скалу. Большой куб вместо стола, кубы поменьше — полки, — создано какой-то земляной техникой, не иначе. Мари поднялась на четвереньки и доползла до свечи.       В свертке оказались штаны от формы шиноби и водолазка, не новая, с заштопанным порезом у сердца. Перед глазами тут же возник мертвец из руин с железным штырем между ребер. Если прошлый хозяин формы погиб, то явно глядя смерти в лицо, а не ползая по камням, мечтая оказаться на другом конце света и проклиная Коноху.       Мари натянула форму. Подобрала негнущиеся ноги и села у стола. Холодно, но лежать только хуже: футон толщиной с тряпку совсем не грел, а в груди застыла ледяная глыба. Мари положила голову на стол. Если бы только удалось заснуть, забыться, отключить свои мысли…       Она больше не прыгнет. Не нужно было спать, чтобы понять это. Никакие раны из Конохи не проходили там, в Амьене, а только чуть уменьшались. Здесь обломки принесли мгновенную смерть, там она растянулась на минуты, но… но все равно осталась смертью.       Боже, а если увидит мама…       Мари всхлипнула, заворочалась, тело будто снова раздавило плитой из бетона. Дышалось муторно, а без усилия, казалось, вообще не вздохнуть. Огонек затрепетал от неровных всхлипов, Мари схватила свечку и бросила за спину, она ничего не хотела видеть. Свет принесли, чтобы рассеять темноту, но куда темней было на душе, где словно погасло что-то, чего Мари не замечала, но что горело раньше уверенно и ярко. В этой внутренней темноте только вспыхивали одна за другой несколько искр: мама, папа, Тери, мальчик на руинах. Мари терла глаза, но видела их даже под веками. Мама. Папа. Тери. Хотелось то ли спрятаться от них, то ли увидеть — не разобрать.       Увидеть! Мама! Папа! Тери!       Мари дернулась, обнаружив, что свернулась в клубок на полу. Прошли минуты или часы? Глаза высохли так, будто веки не смыкались сутки — она смотрела в пустоту? Брошенная свеча давно расплылась, но фитилек еще тлел в луже воска и слабо освещал шершавые каменные формы. Мари заскользила взглядом по рубленым поверхностям, по всем трещинкам, чтобы как-то удержать себя в сознании. Она ждала, что как всегда разревется, но слезы не приходили, не в этот раз. Был только лед.              Часы в убежище показались днями. Мари знала, что жители поднялись наверх, чтобы встретить Наруто, качали его на руках, смеялись и плакали, но самой ей не выйти, пока не очнется Цунаде. Она и не просилась. Зачем?       У камеры опять дежурили джонины и АНБУ, но теперь поодиночке — их было видно, когда сменщик заглядывал проверить, на месте ли подопечная. В свое дежурство Генма принес газовую плитку, залил кипятком рис и оставил ей чашку. Впервые Мари была рада тому, что он молчит. Все эти закрытые в себе шиноби вдруг оказались самыми прекрасными людьми на свете — не хотелось ни задавать вопросы, ни отвечать самой; не верилось, что когда-нибудь вообще захочется говорить о том, что она потеряла. Что будет, когда найдут ее тело в Амьене. Что будет с ней дальше здесь.       Чтобы не только не говорить, но и не думать, Мари пыталась отвлечься, зацепиться за что-нибудь, рассмотреть, хотя в этой голой камере не было ничего примечательного. Все выбоинки и сколы на стенах она уже пересчитала, и теперь раз за разом водила глазами по самой большой трещине у двери. Скол над косяком, два сантиметра вниз, потом три вправо, изгиб радиусом в четыре, — всего где-то девяносто сантиметров и семнадцать изломов формы. Извилистая молния дарила минуты спасительного, тупого забытья.       Пересчитывая вновь и вновь сантиметры, она не сразу поняла, что на пятой смене в каморке появился посторонний. Мари все так же бессильно лежала головой на столе, а позади вдруг зашаркали неуверенные шаги, в воздухе поплыл старческий запах, и запричитал дребезжащий женский голос. Она не хотела слушать, и слова едва пробивались в сознание: что-то о руинах, жертвах, о том, что гостья видела на поверхности трупы, и что у нее кто-то выжил. Как она сюда вошла? Убрали охрану? Мари медленно повернула голову. У двери стоял Райдо, а на полу, вытирая лицо передником, покачивалась на коленях крошечная старушка. Она без остановки твердила, что под взрывной волной никто не уцелел, что Кацую из великого дождливого леса нашла Мари-сан под осколками, и что изломанное тело ей, должно быть, исцелила сама Цунаде-химе, потому как никто другой не возвращает из смерти.       Мари моргала, слушала и еще не скоро поняла, что у старушки выжил внук, годовалый мальчик, оставшийся в доме во время атаки Пейна. Маленькая женщина подалась вперед, взяла руку Мари и прижала к пальцам мокрую щеку. Мари растянула губы, не зная, что говорить и что чувствовать. Потянула руку обратно, но очутилась в объятиях. Хотела высвободиться, но не нашла силы двинуться.       Ребенок был жив.       — Я… — голос вышел похожим на карканье. — Тут кое-что… — она закашлялась.       Старушка наконец отступила, а Мари протянула ей чашку с рисом. Кусок все равно не лез в горло. Женщина разразилась новыми рыданиями, и Мари поняла, что больше не может выносить чувства: ни чужие, ни свои. Райдо, встретившись с ней взглядом, тут же поднял старушку с колен и вывел наружу.       Снова воцарилась тишина, полнее и пустыннее, чем раньше. Женщина ушла, но с ней ушло что-то, до того давившее на каморку. Ребенок все-таки был жив. Узнав это, Мари поняла, что больше не прилагает усилия, чтобы дышать.       Голова отяжелела. Глаза стали закрываться. Мари долго мечтала о том, чтобы отключиться, но как только расслабилась, под веками вспыхнула картинка гаснущих амьенских часов, ноги отнялись и спину схватили огненные клещи. Она подпрыгнула и вцепилась в грубый камень. Больше не закрывать глаза. Не закрывать. Взгляд зашарил по ставшей родной стене, по трещине — два сантиметра вниз, три вправо.       Кажется, прошло три смены, она успела по многу раз измерить эту и другие трещины, когда вдруг дверь отворилась и кто-то в обычной форме шиноби ступил на порог. Снаружи впервые послышался голос:       — Вас разве не отпустили? Югао уже дрыхнет наверху.       Вошедший не ответил, против света было не разобрать лица, но даже так Мари узнала его — по манере и по шагам, размеренным и тихим. Ямато. Дверь затворили, возвращая темноту.       Он жив. Жив как и должен был, хотя Мари поняла, что все-таки ждала это известие. Это хорошо. Теперь больше не нужно ждать. Теперь только внимательней измерить последнюю найденную трещину. Или проверить первую: все же девяносто два сантиметра или нет?       Ямато чуть склонился, заглядывая в лицо Мари. Она мельком оглядела его: сутулится, впали щеки, под глазами чернеют синяки, — и вернулась к стене. Тогда он шагнул к трещинам и присел, чтобы оказаться на линии ее взгляда.       Раньше Мари казалось, что глядя на нее, он всегда думает о чем-то другом, но сегодня это ощущение исчезло. А может, это она теперь думала о том же самом. Карие глаза смотрели утомленно, но внимательно, разглядывали что-то спокойно и неторопливо. Швы на лице сняли, теперь только шрам белой ниткой тянулся от переносицы к уху. Заживает как ни на ком другом, вспомнила Мари, но и это никогда не сделает его бессмертным. То, что она знает — точно знает, а не надеется, — что дорогой человек переживет войну — это дар, за обладание которым тысячи людей отдали бы все на свете. Ямато не знает ничего, но едва ли за этим взглядом он переживает за свою жизнь. Для переживаний и без того хватает боли прошлого и страха за будущее — тех, кого надо оберегать. А здесь и сейчас ему удается просто быть собой, хотя он потерял деревню, а впереди маячит враг сильнее нынешнего. Воистину, всего лишь быть живым — уже счастье.       Мари попробовала прикрыть веки. Темнота. Ничего, пока никаких вспышек.       Ямато поднялся. Оглядел комнату, встряхнул баллон горелки, газ слабо булькнул — для одного горячего обеда хватит. Потрогал футон, прошел в угол и извлек из темноты тонкое подобие одеяла.       — Дома отстраивают. Теплая постель будет нескоро, но обязательно будет.       — Да, — сказала Мари. Подняла голову, медленно потерла щеку. Строят дома, жизнь продолжается, это точно хорошо.       Сзади тихонько затрещало. Еле ворочая затекшими конечностями, Мари обернулась. Ямато сделал деревянный настил, сложил футон вдвое и накрыл своим плотным жилетом. Затем аккуратно поднял Мари с пола и положил на этот импровизированный матрац. Лег рядом, устало закрыл глаза и подтянул ее к теплому боку. Холод камня больше не проникал сквозь дерево и ткань, а тепло человека, казалось, согревает не только тело.       — Мне больше некуда прыгать, — Мари тоже закрыла глаза.       — Да, — ответил он.       Мари грелась под тяжелой рукой, чувствуя, как тает лед в груди. Родители будут раздавлены горем, но дома не идет война, не разрушен Париж, есть пища и кров, а Тери не позволит им погрузиться в депрессию. Юный и веселый, всегда жизнерадостный — на Тери можно положиться.       Данзо не узнал будущее, все идет своим чередом, сегодня он получит то, чего хотел, и скоро погибнет.       А Ямато пройдет своим путем, и Мари ничего ему не скажет: ни слова, ни намека, — потому что спасти его от плена значит подвергнуть опасности умереть на поле боя. Она просто будет ждать, ждать его обратно, и потом снова ждать, но уже с миссий, потому что служба шиноби никогда не кончится.       Мари знала, что теперь будет иначе смотреть на свою жизнь, и каким будет этот взгляд, зависит только от нее одной.