До того, как я погибла

      Неожиданное приглашение Рокки так взбудоражило меня, что ожидание шести часов обратилось пыткой.       Как и каждый будний день, после окончания уроков мы с Кранчем пошли к его дому, но впервые я лишь проводила его. Обычно его мать, низенькая улыбчивая худышка с завязанными в толстую косу темными волосами, с радостью затаскивала меня в гостиную, где напаивала чаем с плюшками, а далее отсылала наверх вместе с Кранчем в его комнату, добавляя напоследок кокетливое «Развлекайтесь, детки!» К нам она никогда не поднималась, с проверками в комнату не заглядывала и, очевидно, была на седьмом небе от счастья просто потому, что Кранч приводил девушку домой. Подозреваю, материнское сердце чувствовало истинную ориентацию Кранча, но розовые очки не позволяли прямо-таки напрашивающимся выводам добраться до сознания. Миссис Уотерс нравилась мне, как и посиделки с Кранчем до загорающихся уличных фонарей, так что частенько в гостиной я обнимала ее сына, чмокала его в щеку и, карикатурно сюсюкая, впихивая в его недовольный роток по две плюшки за раз. Кранч ворчал, краснел, давился, а в комнате мстил мне, побеждая в обстреле подушками, коих на его широкой кровати была целая туча! Уходить из этого уютного, пропитанного любовью и заботой дома не хотелось… и дни, в которые мне удавалось остаться у Кранча с ночевкой, были самыми счастливыми!       Однако в этот раз я остановилась на нижней ступеньке аккуратного крылечка. Лучше не здороваться с миссис Уотерс, а то не смогу потом покинуть этот маленький Рай вовремя. Чужой Рай, не мой…       — Могу я рассчитывать, что ты все завтра мне расскажешь? — спросил Кранч, глядя на меня с верхней ступени.       — Ну, если меня не заставят поклясться на мизинчиках — в ином случае я буду бессильна!       Расставаться прямо сейчас не хотелось, ведь до шести еще было несколько часов, но чем дольше бы мы трындели на крыльце, тем вероятнее нас заметила бы мама Кранча. Так что поговорив черт знает о чем минуту-другую, Кранч послал меня на лужайку, а сам унесся в дом. Через пять минут одно из окон на втором этаже открылось, и ко мне в руки на рыболовной леске медленно спустился коричневый бумажный пакет. Как только я отцепила крючок, на всякий случай посторонившись, Кранч заработал катушкой спиннинга: леска быстро поднялась, и острый крючок больше не покачивался в опасной близости к моему лицу.       — Спасибо, — одними губами поблагодарила я. Кранч ответил сияющей улыбкой.       Мы махали друг другу до тех пор, пока у обоих руки не заболели в запястьях, и вот наконец разошлись.       Закрывшееся окно хлопнуло за моей спиной.       Начав подниматься обратно в гору, я раскрыла пакет и вдохнула сладкий аромат выпечки и домашней сахарной пудры. О Боже, какое блаженство! Так бы и занюхала этот пакет, как наркоман клей! Рука сама нырнула внутрь и молниеносно сунула оторванный уголок плюшки в рот. Вкус мучной амброзии разливался по языку — впору было мурчать от удовольствия! Все сахарные мерзавцы из ненадежного, темнеющего от масла пакета были как можно быстрее эвакуированы в мой желудок! Положить где-нибудь сбоку салфетку Кранч не догадался, но ничего — я вытерла руки о джинсы, а пустой пакет отправился в ближайшую урну. Прежде, чем добраться до лежащего в кармане мобильного, пришлось вылизать по-прежнему облепленные сахарной пудрой пальцы и ладонь, но вместо липкой руки я получила руку липкую, мокрую и скользкую. Необходимо было узнать, сколько времени еще надо будет прохлаждаться до встречи с Рокки — и на свою удачу под синим козырьком автобусной остановки я увидела пожилую женщину, мило беседующую с крутящимся поблизости голубем. Приветливая незнакомка исполнила просьбу: вытащила из кармана моих джинсов мобильный, показала мне экран и спрятала его обратно, а потом, узнав чуть подробнее про мое положение обляпавшегося обжоры, полила на руку водой из бутылки и дала пару салфеток. Я даже пожалела, что умяла пышки в одну харю: сейчас как никогда хотелось поделиться, отплатить за чужую доброту. Автобус мы дождались вместе, сели на соседние места, и я слушала несколько сбивчивый рассказ о ее внуке, который, похоже, очень даже неплохой парень для своих двенадцати лет. Покинула салон я раньше нее и пошла в сторону людной набережной, сунув руки в глубокие карманы. Удивительно: вокруг так много хороших людей… Кажется, их везде хватает — но, к сожалению, не у меня дома…       Вечерело. Чернело небо, заливаясь серо-оранжевыми тенями. Ветер с моря крепчал. Яростно шипя, он сталкивал волны друг с другом, как ребенок игрушечные машинки; следом за далеким грохотом разлетался бесцветный салют брызг; вода точила камень, поливала ограждение набережной и ступенчатые спуски, к которым в непогоду никто не решался подходить. Бесконечные скамейки, держащиеся поближе к спящим фонарям, к моему удивлению, пустовали, но, наверное, пытаться читать, когда ветер срывает шляпы и трепет юбки, — пустое занятие.       До перекрестка я срезала путь через газон. Впереди росло невысокое мареновое здание старого катка, больше похожее на гигантскую обувную коробку, чем на дом. Окон было, что называется, раз-два и обчелся, а двойные двери, покрашенные в практически тот же оттенок красного, едва различались на фоне облупленных стен. Чудо — что это заведение еще как-то держится на плаву! Возможно, из-за старших поколений, привыкших к внутренней скромности катка и отсутствию громких, вечно учиняющих кавардак детей.       Я точно знала, что Рокки говорила именно про этот каток, потому как владеет им ее семья — владеет, но не занимается…       Мобильный высветил «5:27 pm». Не слишком вежливо заявляться за полчаса до четко обозначенного времени, однако ждать на улице у меня не было ровно никакого желания: стремительно холодало, а моя короткая черная куртка, накинутая поверх свободной шелковой футболки, выполняла только декоративную функцию. Двери катка поддались не сразу, так что я ввалилась внутрь с кряхтением роженицы, тут же разнесшимся эхом по всему помещению. Слева в стеклянной будке работала тусклая настольная лампа. Я, как и положено, хотела оставить деньги за вход на столике по ту сторону стекла, но окошко было закрыто. Широкая пологая лестница, как в кинотеатре, тянулась вниз в окружении рядов разноцветных пластиковых кресел. Свет горел только над самим роллерским катком, практически не распространялся дальше невысокого деревянного ограждения — зрительские места поглотил мрак. Шаги отдавались гулким эхом, в такт которому пыталось биться сердце. Вечер, «заброшенный» каток… полутьма… тишина… ветер, завывающий и царапающий стенки вентиляционной шахты… Гостеприимный безопасный дом Кранча и это место — небо и земля!..       Сглотнув, я осторожно опустилась на оранжевое кресло в первом ряду и — что же еще делать — принялась ждать. Побелевшие от усилия пальцы отказывались отпускать края сиденья: пульс, барабанящий через подушечки в нагревающийся пластик, успокаивал меня.       Дура, какого черта ты боишься?! Это не фильм ужасов, а реальная жизнь! Никто не дышит тебе в затылок! Никто не таится в темноте, медленно подбираясь, скользя под креслами… Никто… не схватит за щиколотки п-п-прямо сейчас?..       Вот же ж… Не поворачивая головы, я двинула зрачками вправо, но не увидела ничего, кроме темноты. Сквозняк водил ледяными пальцами по шее — мурашки бежали по спине и плечам… Ноги ныли в мучительном ожидании хищной хватки… Ну молодец, аплодисменты в студию! Сама себя запугала до смерти!..       Правее во втором ряду громко зашумела бумага — и мое сердце чуть не выскочило через рот! Схватившись пониже ключиц, я подскочила с места и приготовилась бежать куда глаза глядели, но деревянное ограждение катка врезалось в живот.       — Тише-тише! — раздался мужской ободряющий голос. — Это просто страницы! Видишь?       Уж не знаю, страх позволил мне увидеть силуэт сидящего во втором ряду мужчины, или же глаза постепенно привыкли к темноте. Посматривая на меня из-под нахмуренных бровей, он — тем не менее с улыбкой — показывал листы «А4», исписанные карандашом. Меж плотных столбцов текста красовались круглые схемы с точками и стрелками, указывающими, надо думать, их направление. Представляло из себя трудную задачку — определить его возраст на глаз: наверняка, что-то между двадцати пятью и тридцати пятью годами. Треть овального лица занимал высокий лоб, на который падали редкие темные пряди, выбившиеся из зачесанной назад копны. Широкую нижнюю челюсть покрывала опрятная недельная щетина; нос с горбинкой придавал молодому незнакомцу сходство с орлом-беркутом, как и сверкающие в полутьме, определенно, светлые глаза. Его взгляд был умным и мягким и вызвал у меня ответную улыбку вместо планируемого вопроса: «БОГА РАДИ, ЗАЧЕМ ЖЕ ТАК ПУГАТЬ ЛЮДЕЙ?!»       — Могли бы что-нибудь сказать, чтобы я знала, что здесь не одна, — дружелюбно произнесла я, возвращаясь на прежнее место. Сердце понемногу приходило в себя, кровь больше не шумела в ушах, как волны у обдуваемой всеми ветрами набережной.       — Думаю, и тогда бы я тебя напугал. Хотел подождать, пока ты уйдешь, да страницы склеились и «спутали все карты». Ты пришла по поводу набора?       — Набора?.. Нет, я ничего не коллекционирую. У меня тут встреча.       Он поморщился — явно меня не понял, к слову, как и я его. Разговор застопорился, и пока неловкое молчание не обрушило на мою голову потолок, я поспешила прикончить тишину:       — Вы знаете Рокки Мортон?       — Конечно, — кивнул он и, не отрывая глаз от своих бумаг, махнул карандашом за каток, где в сплошной кирпичной стене поблескивала черная пластиковая дверь с небольшими стеклянными вставками. — Тебе туда.       — Эм… Спасибо…       Признаться, это было чуточку обидно: он как будто вежливо послал меня куда подальше, или же я надумываю лишнего…       Усвоенное на генетическом уровне правило «На глянцевое покрытие катка в обуви не заходить» направило меня в обход. Пальцы приятно скользили по лакированным поручням ограждения — из ностальгической радужной дымки выныривали воспоминания из детства, когда я посещала эта место с семьей, училась стоять на коньках…       «Умницы, девочки, — рассмеялся нежный мамин голос. — А теперь попробуйте отпустить мои руки…»       Шмыгнув носом, я потянула за дугообразную дверную ручку. Меня продуло, это насморк, только и всего… Коридор, о низенький порожек которого я — нечего удивляться — споткнулась, был широк, но темен. С местами конкретно покоцанного кирпича на кафельный пол ссыпалась темно-красная пыль. Немногочисленные двери были абсолютно одинаковыми — тоже пластиковыми, но уже лишенными окошек, так что узнать, что же за ними находится, можно было лишь дедовским способом. Выбрав дверь наугад, я приоткрыла ее и сунула внутрь любопытный нос.       Стоило понять, на что же именно я смотрю, — и щеки жаром окатил румянец! Узкую кирпичную комнатку, стены которой были практически не видны за высокими металлическими шкафчиками, заполняли скамейки, а на них — у них — за ними избавлялись от одежды или облачались в оную подтянутые женские тела. Потерявший всякий стыд взгляд дернулся к очаровательным ямочкам над округлыми ягодицами блондинки, стоящей к двери спиной, — к высвобождающейся из-под колготок тонкой ножке, поставленной на скамью, — к паре грудей второго размера с дерзко торчащими сосками…       — Ложка вуайеризма в бочке меда? — насмешливо поинтересовалась Рокки. Расстегнув двумя пальцами белый лифчик, она без капли смущения позволила ему съехать вниз по ее крепким рукам. Колыхнулся голливудский бюст с круглыми темно-бежевыми сосками. Под мышками пылали тонкие красноватые следы от чрезмерно узкого белья.       — Прости, я… не ожидала… — задумчиво пробормотала я, даже не пытаясь поднять взгляд. — Они… просто потрясающие, должна сказать! Пятый размер?..       — Шестой.       — Свои?..       — А то, — с налетом гордости хмыкнула Рокки.       — Повезло…       — Не сказала бы, — поспешила она развеять мою белую зависть. — Видела б ты мою бабку: у нее сиськи чуть ли не в трусах болтаются.       Господь милосердный!       — Так… я больше не возбуждена — и вряд ли смогу возбудиться в ближайшие несколько месяцев. Мне подождать снаружи?..