Тactus

///загрузка протокола: завершена/// ///основной процессор сознания: включён/// ///система снабжения двигателя купорос-X-ом: функционирует/// /статус: активен/

      Было очень… странно. Сумбурно. Неясно.       Во-первых, он почему-то сразу понял, что Он — это Он. И Его официальное название — Прототип Самостоятельно Функционирующего Искусственного Сознания Номер Один. Ни больше, ни меньше.       Во-вторых, он уже знал очень много слов, странных слов, и знал все их значения. Абсолютно все. А еще он понимал, что у него есть голова. И что в ней точно тот еще бардак.       Мутность изображения ушла — модуль зрения настроился на нужную дистанцию. Он смотрел на свою правую руку (она у него почему-то была только одна). С чего-то он взял, что у него должно быть две руки и даже две ноги, но их не было. В принципе, ему пока было достаточно и того, что имелось: абсолютно перегруженная информацией голова и плохо слушающаяся рука, которая реагировала на импульс согнуть пальцы только через две секунды. Откуда он знал, что такое пальцы и что такое секунды, тоже пока понять было трудно.       Пытаясь хоть как-то разобраться в данных, что были загружены в его процессор воспоминаний неупорядоченной кучей папок, он все еще пытался понять, почему у него так спокойно получается давать определения словам и мысле-образам. «Сумятица», — думал он и удивлялся, что вообще может думать.       Тут система установила связь с датчиками слуха, и он понял, что может слышать, о чем тут же пожалел. Звуки оглушили его, он слышал даже шум своего собственного процессора, слышал все посторонние пиликанья, а его рука, оказывается, двигалась с неприятным «вжжух-вжжжжжух». Он зачем-то отключил связь с модулем зрения, хотя надо было отключиться как раз от датчика слуха. Каждое его действие противоречило логике программы, и каждая новая его реакция порождала еще большее количество сбоев в сознании.       Он вдруг явственно осознал, что ему плохо. Откуда он знал, что такое «плохо», и как оно бывает — он тоже не понял. Но ему было именно «плохо». Даже не так. Ему было «отвратительно». «Ужасно».       Он застыл без движения, вновь пытаясь привести в порядок информацию на своем процессоре, и обнаружил очень… странные данные. Он анализировал их, но никак не мог понять их природу. Откуда они у него? Как они вообще могут быть в него загружены? Это не словарный запас, не семантическое определение образов. Это были какие-то… «слепки». «Слепки» чего-то странного. Не поддающегося программному описанию. Он не смог получить описание этих… «штук», и просто открыл их.

///…/// ///…/// ///основной процессор сознания: критическая перегрузка/// ///аварийное выключение/// ///…/// ///оптимизация вложенной информации: загрузка…/// ///синхронизация сознания и программы: загрузка…/// ///способность искусственного сознания осознавать эмоции: загрузка…/// /статус основного процессора сознания: стабилен/ /статус: активен/

      Постоянное охлаждение главного процессора на человеческом эквиваленте можно было назвать дыханием, поэтому, пожалуй, он вздохнул. По сравнению с предшествующим «плохо» сейчас ему было намного лучше. К счастью, программа перестала противодействовать мыслящему сознанию, и теперь производить оценочную и описательную характеристику стало не в пример легче.       Модуль зрения в этот раз настроился почти сразу, и он попробовал смотреть на разную дальность. Так он впервые увидел то, что его окружало. Так Он увидел Ее. …

///загрузка/// ///распаковка эмоциональных слепков/// ///синхронизация///

      Она была… Его. Он точно знал, что вот Она, сидящая перед Ним — Его. Его, точно. А Он — Ее.       Она сидела перед ним, вся такая напряженная, дрожащая, восторженная. А он все никак не мог насмотреться. На ум приходили какие-то заурядные, излишне романтизированные способы описания, и ни один из них не мог охватить всего.       Она была… Его. А Он был Ее. И в принципе, это было самым лучшим определением. Это было неопровержимой данностью. Константой. — Привет? — так его слуховые датчики впервые уловили человеческую речь. Ее речь.       Описывая точно — у нее было сонорное сопрано, довольно мелодичный тембр. Описывая полно — у нее был потрясающий голос.       Обычно, когда человек обращается к другому человеку, он ждет ответа. Поэтому ему, пожалуй, стоит ответить?.. — Привет, — так его слуховые датчики впервые уловили синтетическую речь. Его речь.       Его голос был начисто лишен тембра, тональность излишне оцифрованная. Процессор тут же услужливо предоставил адрес сайта, с которого был скачан этот голосовой синтезатор — он бы поморщился, если бы мог. — Ты… ты… — Она задохнулась, прижимая свои небольшие ладошки к груди. В ее грудную клетку был установлен энергетический двигатель, как и у него, но этот выглядел несколько странно. — Ты меня понимаешь?       Он не захотел вновь применять свой искусственный голос, и просто кивнул, вглядываясь в ее личико. Личико осветилось улыбкой настолько теплой, что он, лишенный способности выразить эмоции посредством мимики, почувствовал себя обделенным. — Я… я просто!.. — она закрыла ладонями рот и задышала часто-часто. Потом вновь посмотрела на него, в этом ее взгляде было сколько восхищения, столько истинного обожания, что у него словно что-то внутри приятно затянуло. Программа опять попыталась дать сбой, но синхронизация программы с сознанием с каждой минутой работала все лучше: он уже почти не пытался задать себе вопросы о том, почему он чувствует то, что чувствует. — Я так рада!.. Я столько работала, и вот он, ты, сидишь передо мной!.. ах, прости, Санс, я тебя еще немного не доделала, конечно… понимаешь, мне так не терпелось… Прости меня, я закончу твои конечности уже на этой неделе, я обещаю!.. Санс, ты меня слышишь? — Он немного сбился. Судя по интонации, «Санс» было обращением. Обращением к нему. — «Санс»? — он уже ненавидел свой голос. — Да, — ее глаза под линзами очков засияли. — Я решила дать тебе имя. Если тебе не нравится, ты можешь выбрать себе другое.       Он покачал головой, опять сожалея, что не может улыбнуться. — Мне… нравится. Правда, нравится, — Его интонационная волна скакнула вверх к концу предложения, делая фразу похожей на вопрос, и Санс (к этому нужно привыкнуть) смущенно замолк. Но она все равно поняла его, и, не придавая этому огреху абсолютно никакого значения, снова разулыбалась. — Я так рада!.. я!.. Ох, меня… меня зовут Фриск, — Она протянула к Нему свою ладошку. — Мне очень очень приятно с тобой познакомится, Санс.       Он застыл на мгновение, глядя на мозолистые маленькие пальчики, и потянулся своей рукой к ее. Все внутри него покрылось морозной коркой, затрещало, защемило. Санс понял, что происходит что-то очень важное. Процессор показал скачок температуры в работе двигателя, и охладительная система заработала усерднее — как сложно звучит человеческое «участившееся дыхание» на синтетическом языке!..       Их ладони соприкоснулись — ее маленькая и живая против его большой и металлической, и Санса отчего-то тряхнуло. Фриск засмеялась, глядя ему прямо в глаза, и это было прекрасно. Омрачало лишь то, что он не почувствовал ее прикосновения. Санс откуда-то точно знал, каким должно быть касание — знал так, словно сам кого-то когда-то касался. А сейчас его рука была лишена чувствительности. Санс видел, как ее ручка лежит в его ладони, мог заставить свои пальцы нежно погладить ее костяшки, но совсем не мог этого не ощутить.       И все же, несмотря на это, ему все равно было приятно. Потому что Она была Его. А Он — Ее. Этого было достаточно, чтобы сделать Санса счастливым.