Тactus

///оптимизация полученной информации: загрузка…/// ///сортировка файлов на жестком диске: загрузка…/// /статус: загрузка…/

      Самой главной его проблемой, пожалуй, была именно неупорядоченность данных, которые в него загрузила Фриск. Еще, конечно, оставался отвратительный искусственный синтезатор голоса и нога, нервно-технические окончания которой постоянно сбоили.       Из-за того, что информация была записана скопом, ему было очень трудно в ней разобраться. Поэтому, когда Фриск задавала ему какой-то вопрос, связанный с эрудицией, Санс очень часто подвисал, пытаясь найти нужный файл. — Это моя ошибка, прости, — говорила Фриск, опять перебирая его левую ногу. — Я не подумала о том, что тебе будет так трудно ориентироваться в информации, которую я тебе скинула. Я бы очень хотела исправить это, Санс, правда, но лезть в твой процессор и перебирать все вручную очень опасно, потому что программа может опять начать противоречить твоему сознанию. Понимаешь?       Конечно, Санс понимал. Он не мог ее не понимать. Ей действительно было очень жаль. Да и... когда она подходила и гладила Санса по голове, он был готов простить ей все, что угодно.       Наверное, он все же ошибся. Самой главной проблемой был все же не бардак в системных файлах. Самой главной проблемой оставался тот факт, что Санс не мог ощутить ее прикосновений. Сознанием он понимал каждый ее жест, каждую эмоцию, которую она вкладывала в касание к его металлическому телу, но абсолютно ничего не чувствовал. И каждый раз он замирал от внутреннего трепета, когда Фриск трогала его. Санс любил брать ее ручку в свою ладонь и рассматривать в мельчайших подробностях, а когда Фриск с удивленным смехом разрешила ему коснуться ее волос, у Санса произошел небольшой сбой в системе охлаждения двигателя. Позже он подобрал подходящий синоним на человеческом языке — «перехватило дыхание», — и он звучал намного поэтичнее, чем его синтетический аналог.       При каждом их тактильном контакте Санс переживал самый яркий спектр эмоций, но чисто физически он ничего, абсолютно ничего не ощущал. Ни тепла ладошек Фриск, ни гладкости ее кожи, ни мягкости ее волос. Это заставляло Санса морально страдать, и что с этим делать, он пока придумать никак не мог. Опять же, для поиска решения проблемы нужно располагать информацией — и, да, она у Санса была, в избытке, но находилась в таком хаосе, что построить точный алгоритм создания нужного устройства не представлялось возможным.       Фриск задавала ему вопросы на разные темы, и это помогало. Когда Санс находил ответ, он тут же приводил в порядок файлы со всей информацией на эту тему, и так они с девушкой вместе постепенно решали проблему. — Вот освоишься — я тебя к кибернету подключу! Вот это у тебя будет простор для полета мысли! — Фриск задорно улыбалась ему, и у Санса все внутри теплело. И нет, это не было перегревом двигателя. Ему нравилось смотреть на ее живое эмоциональное личико: одними только расширенными глазами Фриск могла показать и удивление, и озорство, и возмущение, и растерянность. Ее мимика была восхитительна. Вся Фриск была восхитительна.       Санс долго думал над тем, что мимика — один из важнейших человеческих способов общения, и пока он хоть немного ее не освоит, собеседник из него будет… посредственный. Но у него не было функции показа эмоций. Фриск поставила перед Сансом зеркало, чтобы он привыкал к виду своего тела, и он хорошо рассмотрел свое отражение: его голова напоминала уменьшенный мотоциклетный шлем. У Санса не было губ, не было носа, и даже глаз в привычном человеческом представлении тоже не было. Его модуль зрения работал через жидкокристаллические дисплеи, расположенные там, где у людей находятся глазницы; дисплеи получали сигналы света и транслировали их прямо в плату управления матрицы. По сути, его глаза были обычными экранами, как на любом электронном устройстве, но работали наоборот: не выводили изображение, заложенное в матрице, а поглощали его. Впрочем, довольно скоро Санс понял, что жидкие кристаллы способны одновременно и получать поток света, и транслировать его.       Санс вывел на дисплеи изображение мультяшных глаз — вроде бы, получилась неплохая имитация. Он изменил их форму и добавил сердитые надбровные дуги: теперь он выглядел крайне возмущенным. Убрал дуги и сузил изображение глаз — получилось даже что-то вроде улыбки. Если можно было улыбаться глазами, то Санс пытался сделать именно это.       Он повернул голову к Фриск — была глубокая ночь, и она спала, тихо сопя в подушку. Свернувшись калачиком, она обнимала край одеяла. Ее губы были немного приоткрыты, а скособоченные очки отодвинули в сторону отросшую челку — Санс с каким-то довольством обнаружил на ее левой брови небольшой шрамик; каждую новую ее деталь он воспринимал как целое открытие. Весь образ Фриск сейчас был сосредоточением тепла, которого Санс никогда физически не чувствовал. Она была маленькой и прекрасной. Его маленькой и прекрасной.       Он задержал на ней взгляд, рассматривая тонкие лодыжки — а когда повернулся к зеркалу, обнаружил, что его дисплеи транслировали какие-то белые шумы: прерывающиеся изображения заката, лотоса, даже какой-то программный код проскочил. Но стоило Сансу немного сосредоточится на матрице, которая, видимо, пыталась как-то визуализировать то, что он чувствовал, — и дисплеи снова показали ему его мультяшные глаза. Санс несколько нахмурил их, показывая самому себе свою озадаченность. Это было странно, но у него было слишком много работы, чтобы разбираться с этим.

///создание нового алгоритма/// >эмоция /связка/ реакция /связка/ вывод изображения на дисплеи> ///загрузка…/// ///синхронизация программы и сознания: загрузка…///

      У него ушла вся ночь на то, чтобы вписать в программу алгоритмы реакции на ту или иную эмоцию и добиться их моментального исполнения. Также обнаружилось, что каждый раз, когда Санс задумывался о чем-то, плата управления матрицы снова начинала визуализировать все, что происходит в его голове: пару раз он успевал заметить в отражении надпись загрузки на своих дисплеях и трансляции мысле-образов. Впрочем, после синхронизации алгоритма и сознания эти сбои исчезали сразу же, едва Санс их замечал, поэтому он решил не придавать этому особого значения.       Он был просто рад, что когда его маленькая Фриск проснется, он сможет ей улыбнуться.