выиграй меня

       Мирон болезненно жмётся в углу ванной, крепче укутывая себя цветастым одеялом. Кое-как перебирается через бортик, где горячая кожа сталкивается с холодным покрытием. Дрожа, крутит краны, пытаясь настроить воду. Одеяло оставляет где-то там, где-то на кафельном полу.        Дрожь унять не могут ни собственные мысли, ни вода. Он сейчас спит, спокойно спит, значит, у Мирона есть время привести себя в порядок. Перестать демонстрировать страх.        А страх все увереннее хватает за горло и давит. Наводя душ на лицо, Окси трёт глаза, избавляясь от пелены слез. Тонкая корочка — временная слабость. Показывает, что Дима из него ещё не все чувства выбил, есть ещё нечто живое внутри.        Хинтер творит безумные вещи, Мирон не знает, как противостоять. Как он до такого докатился? Как увлеченность и влюбленность передали над ним весь контроль в руки жестокого человека? Почему он до сих пор терпит? Не знает. Боится, что всё это сольют прессе, что до конца своих дней он не сможет и строчки зачитать без «пидорас» в спину.        Дима часто говорит, мол, Мирону самому всё нравится. Всё устраивает. Что внутри него есть потаскуха, желающая, чтобы брали грубо и когда вздумается. Что он сам лишь жаждет наказаний. Иначе как объяснить, что он творит черт знает что?        Вот текст плохой, вот ещё недочёт. Ай-ай-ай, Мирон. Что-то не то написал, что-то не то выложил. Готовься.        Но Фёдоров же знает себя лучше. Знает, что ему это всё давно не нравится. Не нравится, когда его заставляют быть не человеком, а подстилкой. Очень удобной, всегда обитающей в шаговой доступности.        А кому понравится, когда всё заканчивается насилием и окровавленными простынями? Когда наказание — совсем не часть какой-то игры. Действительно наказание.        Кому понравится быть вещью, марионеткой в чужих руках? Тебе диктуют, какую музыку писать и кого вызывать на баттл.        Тобой гордятся, как лучшим из трофеев. А кто бы не гордился? Никогда не проигрывает, становится любимым всеми. Движется только вперёд. Идеальный и послушный вариант.        Мирон долго сидит в ванне, когда дрожь наконец проходит. Он расслабляется, вылезая и одеваясь, чувствуя боль в спине и подрагивающих ногах. Старается вести себя более уверенно хоть перед собственным отражением, заливая чайный пакетик и мелиссу кипятком.        Он делает глоток чая, так и засыпая в обнимку с кружкой за кухонным столом, изредка подрагивая во сне.        Просыпается Мирон от того, что кто-то сжимает его плечо. Точнее, уже сразу понятно кто. На второе плечо тоже ложится рука, начиная делать массаж, дабы доставить новую порцию боли. Окси кривится, пытаясь понять, что опять ему нужно. — Почему ты не ночевал в кровати? — интересуется Хинтер, продолжая давить на самые больные точки и сильнее сжимая хрупкие плечи.        Мирон молча кусает губы. Оно ведь так всегда было. Сейчас перебесится, главное, не ляпнуть что-то не то. — Я не заметил, как уснул, Дим, — отвечает Окси, пододвигая поближе чашку с вечерним недопитым чаем, делая глоточек холодной жижи.        Шокк продолжает сжимать чужие плечи ещё сильнее, Мирон уже знает, что стоит ждать новой порции синяков. — Ты должен спать рядом со мной, — заявляет мужчина, отпуская плечи и специально похлопывая по больной спине. — Сегодня пойдём к моему новому другу, Мирон. Не разочаруй меня, ладно?        Фёдоров кивает, уж не разочаровывать Хинтера он научился давно. Иначе ведь все ведёт к наказанию. Любое непослушание ведёт к боли.        Цепочка слишком проста. Действие — высказывание — наказание. Бывает и иначе. Например, ступень «наказание» исчезает, как только «высказывание» заменяется на «молчание», а перед «действие» обязательно имеется «приказ».        Диме ведь не нужен человек рядом с собой. Ему необходима послушная вещица, тряпочка, которой можно и самолюбие своё потешить, и перед другими похвастаться.        Фёдоров молча встаёт из-за стола, направляясь к своей комнате, но замирает, как только Шокк его окликнул. — А завтрак? Мирон, тебе нужно приготовить завтрак.        Завтрак. Одно из утренних испытаний. Мало того, что Мирон готовит не очень, так ещё и угадай, что Дима изволит есть.        Фёдоров поворачивается с невозмутимым лицом, направляясь к плите. В голове из рецептов есть только яичница, а ещё пара советов из интернета, как справиться с дрожащими ногами.        Завтрак стоит перед Шокком, а Окси незаметно уходит все-таки в свою комнату. Если раньше он хотел посидеть над текстом нового трека, то сейчас всё время забирают размышления — в чем пойти, чтобы не разочаровать Хинтера?        Вспоминает, какие футболки Дима относил к разделу «выход на люди», а какие были «только мусор выносить». В итоге, взглянув за окно, Мирон вытаскивает толстовку из разряда «как ты это вообще купить мог?» и синие джинсы. Действительно, как он вообще мог купить такую тёплую толстовку. Хинтер точно не оценит.        Иногда Мирон бесится — не может надеть то, что хочет; не может быть тем, кем хочет. Он для Хинтера игрушка, забавная марионетка, просто дергай за ниточки. Он для общества — попытка показать, что из грязи можно выбиться. Он для себя — ничтожество.        Окси — творец. Труд любого творца сакрален. Будь то огромная картина или заметка на просторах интернета. Если у человека есть талант, даже самый маленький, ещё не развитый, подавленный обществом, человек будет приближён к великому.        Талант — хрупкий росток под бетонной плитой из мнений общества. Что бы ты ни создавал, ты вкладываешь туда душу. Ещё в Древнем Риме считали, что человек не просто подобен богу, он и есть божество. Венец природы, а значит, к чему бы он ни приложил руку — величественно. Если ты вложил часть своей души в искусство, то оно живет. А на жизнь имеет право всё в этом мире.        Мирон помнит свои первые рифмованные строчки. Чепуха. Смех и позор. Но он над этим работал, старался, двигался вперёд. И к чему пришёл? Почти к вершине. Есть куда расти, всегда есть куда совершенствоваться, идеала не существует. Но он там, где всегда хотел быть.        Общество людей губит. Особенно губит творцов. Если вы видите красивый цветок, вы его срываете. Если вы видите чьё-то искусство, вы его губите. Всё просто. И таков каждый из нас. Не бывает людей, которые, увидев бы что-то прекрасное, промолчали бы. Увидев, мы критикуем. Увидев, мы хвалим. Мы созданы, чтобы говорить о своём мнении на каждом шагу. Это просто. Это нужно. Это необходимо нашей природе.        Творец тоже говорит. Разница лишь в том, что он во всем видит лишь прекрасное и хорошее — в погибающем цветке, в полёте птицы, в рассвете. Он видит красоту в рождении и в смерти.        Творцы ранимы. Они знают, что все вещи прекрасны, потому что нет в мире единой красоты. Но их творения для них часто уродливы, часто недостаточно хороши. Но они живут с ними, ярко видят свои ошибки, чтобы впоследствии не допустить такого же.        Творца не задеть критикой или похвалой. Он будет создавать новое для других, совершенствоваться для себя. Не потому, что этого требует общество. Потому что его счастье — в работе над собой.        Творец полыхает — светит любовью ко всему; сгорает от ненависти к себе. Он часто повторяет «недостаточно», работая усерднее, стараясь добиться своей максимальной высоты, как умирающая птица берет самую высокую и прекрасную ноту.        Творца всегда разрывают сомнения и идеи. Он блещет жизнью и самой тёплой энергией, сбивающей с ног. Он смеётся в лицо неудачам, улыбается солнцу и дождю. Даже если его улыбка уродливо выцарапана на лице ножом — она заставляет тебя жить дальше.        Творцы несут в себе крест своего мертвого искусства, на них нет живого места. Они не делают из своего дела шедевр, они и есть шедевр.        Творцы далеко не боги. Но они те, кто бога создадут.        Из размышлений Мирона выводит крик с кухни, зовущий что-то делать. Фёдоров замирает, пытаясь сообразить, что конкретно его попросили сделать секунду назад. Черт, надо меньше в облаках витать.        Окси аккуратно складывает толстовку, кладя её на спинку дивана. Дима же ненавидит бардак. Точнее, сам он давно мог бы получить чёрный пояс за разведённый свинарник в своей комнате, ванне, туалете, кухне, но мироновский мусор он терпеть не мог. Грязь Хинтера раздражала, поэтому Фёдоров был ещё и уборщиком.        Шокк устроился идеально — немного грубой силы, вуаля, есть и еда, и чистота с порядком. Захочет — порвёт готовые текста, мол, пиши сначала, оно отвратительно даже для бездаря вроде тебя.        Чем Мирон это заслужил? Непонятно. Бывают люди, у которых просто в голове что-то не так повернуто. Кто-то становится маньяком, держащим в страхе город; кто-то становится сюрреалистом; а кто-то, как Хинтер, возвращает из глубокой древности рабство в наши дни.        Начало было самое обычное — пара встреч, точно подростковая влюбленность, от которой коленки трясутся. Много красивых слов друг другу на пьяную голову, изучение звёзд, а в астрономии они оба валенки, и химия, сорвавшая голову с плеч.        У кого иначе? А потом уже начинается: «Мама, мамочка, он меня точно погубит». Приехали. Окси вообще не знает, чем думал, когда бухой переспал с трезвым Хинтером. У того-то всё просто — видео готово.        Деньги? Много денег? А ему того не надо. Ему подавай своего ручного Мирона, который точно никуда не уйдёт. Которого можно подарить на Рождество. Кто-нибудь хочет себе домашнего Оксимирона?        Мирон продолжает существовать в своём аду, с каждым днём собирая всё больше причин, почему уйти он не может. С каждым днём он получает всё больше звёзд позора, от последствий которых избавиться будет нереально. — Фёдоров, ты идёшь там или нет?        Мужчина распахивает дверь кухни, появляясь перед Хинтером в довольно боевом расположении духа. Из тех моментов, когда ничего уже не страшно. Пока не покажет, что может быть намного хуже. — В следующий раз двигай ногами быстрее, — бросает Шокк, поднимаясь со стула и обходя Окси, точно ненужное препятствие. — Помой посуду и собирайся. У тебя двадцать минут.        Мирон тяжело вздыхает, обхватывая руками раковину с набросанной посудой. Ладно, не так много и мыть. — А не рано? Ну для выпивки, а? — подаёт голос мужчина, стараясь, чтоб звучал он максимально уверенно. — За кого ты нас принимаешь? Встретиться — не значит пить, Окс. Пятнадцать минут, поторопись.        Дверь закрывается, а Фёдоров кусает нижнюю губу до крови, глотая «сука», пока слово не соскользнуло с языка. Да, пять минут не прошло точно, но Хинтеру-то плевать. Захочет, появится в проеме снова через секунду, заявляя, что осталось три минуты. И ебись ты с этим как хочешь. Хоть из дома в тапочках уходи. Для него это — захватывающая игра. Когда у Окси будет точка невозврата, когда он взорвется или просто не выдержит.        С посудой мужчина расправился довольно-таки быстро, хотя Шокк, кажется, специально поковырялся в яичнице чуть ли не всеми вилками в доме. Переодеться за пять минут — совершенно не сложно. Сложно быстро зашнуровать кроссовки, ещё влажные после стирки. Какая сука их отставила подальше от батареи? Но вопрос снят, Мирон знает какая.        Выйти за секунду раньше Димы — это успех. Вызвать лифт, посмотреть в глаза странной соседке. У них дом — полупустой, здесь либо сумасшедшие, либо старики. Чаще всего эти качества друг друга удачно дополняют и просто невероятно сочетаются, как в их консьержке. Миловидная бабуля с шалью на плечах вечно тренируется во флирте со всем, что движется. Хотя, Мирон готов поклясться, что однажды она пыталась кокетничать с небольшим холодильником в её подсобке (чего только не услышишь, выходя за хлебом пораньше с утра).        Такси уже ожидает у подъездной дорожки, Мирон плюхается к окну сзади за пустующим передним сиденьем, пока Шокк устраивается за водителем. Окси взгляда от окна не отрывает, даже когда Дима вплотную наклоняется, начиная говорить что-то на ухо. — Специально надел то, что мне не нравится?        Дима ложь не любит, чувствует её сразу. Ты ему либо правду говоришь, либо получаешь. Мирон косится на водителя, которому до них дела нет. — Она тёплая, — отрезает мужчина на шумном выдохе, продолжая разглядывать пейзаж за окном.        Хинтер тут же отстраняется с ухмылкой, начиная о чем-то беседовать с водителем. Негромко, спокойно и монотонно, заставляя Окси начать засыпать.        Бессонные ночи — не редкость. Вдохновение, самодурство Шокка, кошмары и страх. Факторы, сменяющие друг друга так часто, что для Мирона становится нормой спать в неделю по четыре часа. Оказывается, для нормального функционирования и этого достаточно. Правда вот, в такси начинает укачивать.        А за окном погода ещё его самая любимая. Дождь, лужи, собирающийся ливень. Что может быть прекраснее июльской грозы? Точно лето начинает задыхаться и плакать над своей грядущей гибелью.        Дима такую никогда не ценил. Мол, сплошная скука. Ему подавай палящее солнце и жару. Конечно, не отыскать ему прелести в ливне, не научиться смотреть сквозь дождевые капли.        Машина останавливается, Хинтер расплачивается. Мирон бы и сам мог, конечно, но пусть это будет платой за его постоянную работу по дому. Сэкономит, может, сбежит на другой конец земного шара с новым именем и фамилией. Устроится куда-нибудь, будет безызвестным, но свободным.        Кафе выглядит не слишком роскошно, но презентабельно. В таком показаться не стыдно. Теперь у Окси в голове вопрос — что у Шокка за новые друзья? Не гнилая однушка на окраине, а приличное место. И зачем его с собой тащить нужно было.        Когда они подходят к нужному столику, Дима снова ведёт себя как человек. Тот, в которого люди умеют влюбляться, но Мирон ещё раз на такую удочку не попадётся.        Мужчина садится в кресло напротив какого-то юноши, разглядывающего меню. — Мирон, — произносит он, дружелюбно улыбаясь и протягивая руку. — Гнойный, — слышится в ответ. Парень с удивлением на протянутую руку смотрит, но пожимает.        Так значит, Гнойный.