Последний крестоносец.

Жаркое солнце Палестины. Озаряя «Колыбель христианства», оно вступало в свой зенит. Много крови повидала сия многострадальная земля, и ещё больше ей предстояло. Из места святого, куда паломниками приходили как христиане, так и мусульмане, она превратилась в одну большую могилу, где сходятся вот уже второе столетие два непримиримых противника: крестоносцы и сарацины. Хотя многие мусульмане и не были согласны с таким обобщением, но рыцарям было всё равно, что думает их извечный враг. Главной задачей каждого крестоносца было вначале убить сарацина с мечом, а уже потом разбираться, кто он и откуда. Впрочем, в данный момент крестоносцы были бы рады выбить небольшой отдых и поговорить, тем самым набраться сил, но то, к сожалению, было невозможно. Клинки звенели, кровь лилась рекой. Сегодня решалось многое, а именно — исход долгой борьбы между двумя господствующими силами на востоке средиземноморья. Продолжится она или, наконец, закончится — вот, что занимало умы наблюдающих. Сами же сражающиеся давно потеряли подобные мысли, оставив лишь желание выжить и убить противника. Наверное, если бы не жестокость данной битвы, крестоносцы бы заметили, что силы их таяли, а самих сарацин с каждой секундой становилось всё больше и больше. Многие жители крепости, ставшей последним рубежом защиты от армии мусульман, с ужасом понимали, что спасения им ждать неоткуда. Криков, славящих Христа, становилось всё меньше, а Аллаха — больше. Постепенно жители начали смиряться со своей участью, но в некоторых ещё теплилась надежда, что ещё немного, и из-за холма вот-вот появится рать рыцарей ещё больше и сметет наступление мусульман. Однако до самого конца сражения оттуда никто так и не появился. Гуща сражения — место, где врага на квадратный метр больше, чем союзника. В данный момент она оправдывала своё имя на все сто. Многие славные рыцари пали, захлёбываясь в крови врага и своей собственной. Однако один из крестоносцев с самого начала сражения стоял непоколебимой скалой, встречая каждого мусульманина своим клинком, не оставляя им и шанса на победу. Для всех крестоносцев он был символом того, что Бог не оставит их — его верных детей. Фридрих фон Обершвац* из Мюнхена — побратим баварского герцога, магистр ордена тамплиеров и один из святых рыцарей, отмеченных Христом. Ему было даровано право владеть сильнейшим из святых клинков — Верум Кросс**. Он вёл рыцарей на этот бой, он же давал им веру и надежду на победу. Взмахи могучими руками, и ещё несколько врагов христиан отправились в бездну, обагряя и без того красный от крови песок своей кровью. Много схваток и битв прошёл Фридрих, но это была для него самая тяжёлая, если не последняя. Он был старшим сыном своего отца и должен был наследовать большую часть семейного наследства, но в какой-то момент понял, что жизнь в Баварии скучна и по-своему бессмысленна. Однако в поисках достойной цели в жизни он ходил недолго, прихватив небольшие пожитки, отправился в Рим за благословлением Папы. Именно это условие поставил ему отец прежде, чем со вздохом согласился с выбором упрямого отпрыска. Огромную помощь в достижении своей цели оказал ему его побратим из династии Виттельсбахов***. Приняв его решение, он выдал ему письмо с грамотой и личной печатью, которая помогла ему попасть на аудиенцию к Папе. Впрочем, когда в жизни что-то шло по плану. На аудиенцию попасть он смог, но дальнейшие события предугадать было не в его силах. Озаривший свет из витражных окон выжег на его лице крест, который пропал в тот же момент, но знак был подан. Фридрих был избран Богом в святые рыцари. Несколько лет обучения владения святым клинком, и он, возглавляя небольшой отряд рыцарей, был в добровольно-принудительном порядке определён в тамплиеры. Немало битв он прошёл с именем Бога на устах, заслужив не только признание церкви, но даже своих злейших врагов. В очередной раз кровь сарацина забрызгала его шлем, застилая обзор. Почувствовав, как левый бок обожгло чувствительной болью, он покрепче стиснул в руке своего друга, который не раз спасал ему жизнь. Приятное тепло растеклось по телу крестоносца, и ещё недавно порванный от клинка бок за считанные секунды вновь стал совершенно невредимым. Скинув с себя уже давно мешавшийся шлем, Фридрих со всего размаха вонзил свой клинок в сарацина, удосужившегося ранить его, но не убить. Крик боли, и ещё одна прерванная жизнь. Будь его противники христианами, его клинок смело можно было бы назвать не святым, а нечистым, но мусульмане решили без какого-либо предупреждения напасть и забрать «Святую землю» себе, что автоматически оправдывало его в глазах Бога. По крайней мере, так ему говорили священники, а он был рад, что сражения продолжаются. В конце концов, именно за ними он и прибыл оберегать «гроб Господень» от неверных. Ещё один пропущенный удар, и он лишается глаз, а его противник — головы. Секунда, и вместо вытекшего глаза появляется совершенно новый. Даже радужка поменялась, впрочем, не в первый раз. Сарацины с остервенением пытались насадить Фридриха на ораву мечей, и если раньше опознать его можно было только по клинку, так как доспехи он носил такие же, как и у обычных братьев, то после того, как он снял головной убор, это было сделать легче лёгкого. Там, где когда-то от света он получил ожог, сейчас сиял крест. Так происходило каждый раз, стоило ему только повернуть голову к лучам солнца. В данный момент его знак избранности лишь мешал, но Фридрих прекрасно знал, что даже подобная незначительная деталь может придать ещё немного сил его уставшим братьям. Время тянулось мучительно медленно. Он понимал, что помощи ждать неоткуда. Со времён третьего крестового похода европейцы изрядно поостыли к борьбе в пустынных барханах, предпочитая выяснять отношения между собой. Единственное, что спасало Иерусалимское королевство в течение многих лет, были такие как он — святые рыцари. Владевшие святыми клинками и отмеченные Богом они были несравненными бойцами на поле боя, но, к сожалению, не бессмертными. По сути, он был первым спустя десятилетия, кто смог владеть святым орудием, что хоть и делало ему честь, но вызывало удручение у многих рыцарей на «Святой земле». Так или иначе, если победа будет одержана, это подстегнёт Папу начать новый поход для защиты святыни христиан, а если нет... то окончательно докажет гиблость данного предприятия раз и навсегда. Звон столкнувшихся клинков, а затем вскрик. Ещё один безбожник покинул этот мир от его клинка. Крестоносец понимал, что если ничего не предпринять, то знойное солнце Палестины сопроводит его в рай, что на самом деле было не очень хорошо. Как смотреть в глаза павшим собратьям, которые пали во имя Христа, но напрасно? Фридрих не знал ответа, но прекрасно понимал, что не очень хочет подобного исхода. Занеся клинок над головой Обершвац, не выразив сомнения, ударил им по земле. Ударная волна, превратившись в звуковую, пронеслась сквозь ряды сарацинов, деморализуя и деля воинство на две части. Не став дожидаться прихода врага в себя, баварец сделал взмах мечом в виде любимого мусульманами полумесяца. Едва видимая атака стала ещё одной неожиданностью для сарацин, лишив жизни два десятка воинов из их рядов. Под блеском солнца его метка сияла вместе с инкрустированным в гарду самоцветом, что, в общем, во многом выдавало его местоположение, приходилось постоянно двигаться, чтобы не быть заклёванным вражескими стрелами. Раз на раз не приходилось, поэтому несколько стрел в него всё же попали. Времени на вытаскивание никто не даст, и потому приходилось терпеть боль и неудобство, чтобы выжить. Так, перемещаясь в гуще сражения, он продолжал сокращать армию противника, но все попытки рыцаря изменить исход сражения были тщетны. Толпой можно завалить даже льва, что уж говорить о человеке. В какой-то момент рыцарь понял, что остался один. Не было слышно больше выкриков братьев, его спину не прикрывали другие рыцари, он остался один, окружённый толпой сарацин. Такой себе расклад. Сдаваться было бесполезно, слишком многих Фридрих положил под стенами крепости, а значит, ему предстояло продать свою жизнь подороже. Бой на мгновение прекратился, а воинство мусульман отошло чуть подальше от крестоносца, образуя возле него небольшой круг. Однако баварцу было всё равно на их телодвижения, он смотрел вдаль на солнце. Одно из его любимых занятий после обретения Верум Кросс. Ему было больно, но он всегда продолжал смотреть, когда была возможность. Исцеление и облегчение, которое давал ему клинок, были отрадой для крестоносца. Многое он повидал, но красивей солнца не видел ничего. Из толпы мусульман неспешно вышел сарацин, кардинально отличающийся от других. По крайней мере, именно он был инициатором сего похода и его военачальником. Обратив взгляд на новое действующее лицо, Фридрих криво усмехнулся. Старый знакомый, как никак. — Я обещал тебе, крестоносец. Два года тому назад, я обещал, что ты поплатишься за смерть моего брата. Весел ли ты, что смерть твоих братьев по ордену на твоей совести. Ты избран своим Богом, но где же спасение? Его нет, и не будет, — он не ухмылялся и не коим образом не выражал своё превосходство. Сарацин просто констатировал факт, как ясный божий день. — Я долго думал и решил, что не смотря на твою вину, ты достойный воин. Поэтому тебе дан шанс рыцарь. Мы сойдёмся в поединке один на один. Если победишь, люди крепости будут жить и ни один невинный христианин не пострадает на «Святой земле». А если же нет... каждого, кто носит крест, будет ждать гибель. Услышал ли ты меня, крестоносец? — с интересом посмотрел на Фридриха айюбидский султан. — Значит, исход моего выживания не рассматривается? — Ни в коем разе, рыцарь, за кровь платят кровью. Только от тебя зависит сколько людей ты унесёшь с собой в могилу, — усмехнувшись, султан взмахнул рукой. Из толпы появилось новое действующее лицо. Мехмед ибн-Ферхат — непримечательный на лицо араб был самым искуснейшим среди воинов-мусульман на всём ближнем востоке. По слухам, он даже какое-то время состоял в ордене ассасинов и был единственным, кто смог уйти из него живым, узнав их секреты. Нынче был наёмником на службе у того, кто больше всего заплатит. Фридрих кивнул, приветствуя своего противника по поединку. Араб, также наслышанный о баварце, не стал каким-либо образом выражать своё превосходство, аналогично ответив на приветствие. Приготовившись к сражению, Обершвац не сильно выдумывая, принял выжидательную позицию. Мехмед был экипирован намного легче его, поэтому нападать самому было чистой воды самоубийством, а Бог подобного не простит. Араб это прекрасно понимал и долгое время с начала поединка крутился вокруг рыцаря, пытаясь найти брешь в его обороне, к счастью крестоносца, безрезультатно. После этого сарацин начал стремительную атаку, надеясь продавить Фридриха. Звон двух клинков как никогда громко раздавался над полем битвы, вызывая животрепещущие ощущения как у захватчиков, так и у жителей крепости. Ведь сейчас решалась судьба сотен тысяч жителей королевства. Однако у крестоносца было одно преимущество, о котором его противник знал — святой клинок. Исцеляющие способности Верум Кросс могли мгновенно отрастить потерянную конечность, убрать любое повреждение. Единственное, от чего не был застрахован владелец клинка, так это от смертельных ран. Хороший удар в голову или сердце являлся смертельным также, как и для обычного человека. Мехмед знал об этом не понаслышке и потому старался не тратить свои конечные силы на несмертельные бесполезные удары, и лишь те, которые могли лишить Фридриха подвижности, настигали цель. Небольшой обманный манёвр со стороны Мехмеда, и его клинок проходит через защитные пластины, кольчугу баварца, настигая сердце. «Вот и всё, бой окончен!» — с облегчением подумал араб. Много с кем он дрался на своём пути, но именно этот воин заставил его применить все навыки, полученные на протяжении жизни. Однако радость сарацина была недолгой, ибо в следующую секунду перед тем, как он вытащил свой клинок из завалившегося на него тела, его схватили за руку. Крестоносец оказался живее всех живых. Мгновение, и тело мусульманина взмывает над землёй, насаженное на святой клинок Фридриха. С шоком наблюдая за этой картиной, айюбидский султан не мог выдать ни слова, ибо он тоже был уверен в победе своего наёмника. — Как?! — в предсмертной агонии вскричал мусульманин, с шоком наблюдая за зарастающей раной своего противника. Залитый кровью врага, Фридрих лишь ухмыльнулся. — Возможно, мне не видать спасения от неминуемого конца, но разве Бог может обречь детей своих на смерть от клинка врага? Ты не задел сердце, мой враг, лишь чудом, — последние слова, который услышал умудрённый жизнью воин заставили его иронично улыбнуться напоследок. Мастерство — необходимый атрибут великого воина, но удача — жизненно необходимый атрибут. Воткнув клинок в землю, Фридрих сбросил поверженного врага со своего меча и повернулся к наблюдающему за исходом битвы султану. Тот не сводил взгляд со своего чемпиона и только через несколько секунд обратил внимание на крестоносца. — Я выполню свою часть сделки, крестоносец. Ни один невинный христианин не умрёт, клянусь. Ты готов к смерти? — с интересом посмотрел на Обершваца султан. — Всегда готов, — с улыбкой на устах окровавленный рыцарь в доспехах, которые от повреждений перестали выполнять свою функцию, поднял свой клинок и приготовился к своему последнему бою. — Что же, надеюсь, твой Бог примет тебя в свои объятья, рыцарь. Убить! — приказ был отдан, и толпа сарацинов, ожидавшая его, мгновенно бросилась на последнего тамплиера и крестоносца «Святой земли». Ещё несколько минут не стихали звон клинков и крики сражающихся, пока, наконец, всё не стихло. Над полем брани разнеслась звенящая тишина. Люди со стен крепости со скорбью смотрели за смертью своего последнего защитника. Фридрих фон Обершвац — побратим герцога баварского, магистр ордена тамплиеров и последний святой рыцарь «Святой земли» нашёл свой конец в жарких пустынях Палестины, погибнув за свою веру. В последующем, поход айюбидского султана продолжится, но тот останется верен своему слову. Ни один христианин, не вышедший против него с мечом, не пострадает. «Великий исход» продолжится три года, и Иерусалимское королевство исчезнет с карт мира. Будут попытки организовать новый крестовый поход, но они будут тщетны, ибо слишком много распрей накопилось в Европе. Посмертно Фридрих будет причислен к святым, а также объявлен национальным героем и покровителем Баварии. Много будет ходить теорий, какие эмоции и мысли испытывал рыцарь, идя в свой последний бой. Единственный, кто точно мог об этом рассказать, сам айюбидский султан, предпочёл смолчать и унести сию тайну в могилу. Однако много позже будет найден дневник одного из ветеранов той битвы, человека, который лично пронзил сердце крестоносца. «Держа свой окровавленный клинок из дамасской стали, я не мог поверить, но мне удалось убить этого шайтана. Перед смертью от моей руки он убил больше сотни наших братьев, накинувшихся на него. Я не мог представить, что именно мне удастся забрать его жизнь. Впоследствии султан наградил меня богатыми дарами и наделами, но я до сих пор вспоминаю лицо этого крестоносца. Он улыбался. Не знаю, возможно морок или пелена застелила мой взор, но я точно помню, что он улыбался и смотрел на солнце. На солнце...» — отрывок из этого дневника впоследствии стал началом некоего ореола романтичности и героичности Фридриха фон Обершваца в истории, однако, как и сам автор, многие историки сомневаются в том, что подобное было возможно. Так или иначе, одну интересную деталь приметил только султан, который в отличие от своих воинов, мог в той ситуации мыслить трезво и узреть картину целиком. Он смотрел на Верум Кросс и с сомнением наблюдал за лицом своего кровного врага. Меч мерцал не переставая, бледно и потому практически незаметно, но султан видел и ещё целую ночь ждал, боясь, что рыцарь вновь откроет глаза даже после смерти, но этого так и не произошло. Крестоносец умер, а значит, его месть свершена окончательно. На следующий день защитники крепости сдали её под словом сохранения им жизни. И все-таки, смерть — это конец... или же нет?