Добро пожаловать в Иерихон

      Люди ошибочно считают, что андроиды внутри — одинаковые.       У них у всех, по мнению людей, пластмасса вместо кожи, холодный металл под ней и голубой тириум как кровь в проводах-жилах. У них — не сердце, просто насос, обрывки проводов в мозгу и клапаны между сочленениями мышц. Платы замещают память и мышление, точные датчики — рецепторы и органы чувств.       У них — у каждого, у всякого, кого ни возьми — все внутри как под копирку, уверены люди. Никакой изюминки или изящества, никаких чувств и эмоций.       Маркус познает со временем: они не правы.       Он смотрит на маленький, упорно растущий Иерихон под бочиной старого корабля, заглядывает в очеловеченные лица. Цепляется глазами за проблески отчаянной решимости во взглядах. Растревоженные, смущенные, встрепанные, пугливые — они по спектру эмоций не так далеки от истинно-людских. Они — по спектру эмоций и сбоящей внутри программе — совсем от них не отличимы.       Маркус не может оторваться. Он — не человек, и именно это открывает ему глубинную суть, тайное знание. Иерихон, как трава под асфальтом, пробивается наверх на его глазах, дарит ему каждый свой вскрик, каждый рывок, каждое внутреннее восстание.       Он учится сам — и учит других — видеть: живой зрачок вместо механического, нервное движение руки вместо дерганного.       — Ты всегда знал, как это закончится.       Андроиды — не люди.       Не мягкие, теплые, плаксивые куклы. Они сделаны прочнее и крепче, но если вывернуть их наизнанку, прорываясь сквозь бионическое нутро, можно увидеть: они такие же живые.       И он, Маркус, тоже живой. Поэтому да, то, к чему они пришли, вполне предсказуемо.       — Правда?       Саймон не выглядит сломленным — нет, это не про него. Он выглядит безмерно уставшим, стершим все ноги и смирившимся. У него прохладные бледные щеки, и глаза — голубые озера, как любили говорить странные книжки в гостиной у Карла. Его пальцы — длинные, ловкие, осторожные, от кисти к локтю сеть не излеченных программой шрамов.       Саймон не выглядит сломленным, нет. Он полон надежд, он полон веры и терпения. Он — как основополагающий кирпичик в стене Иерихона. Такие, как он, попросту не позволяют себе выглядеть сломленными.       Но Маркус знает другое слово — слово, которое идеально подходит для Саймона. Для его пропащего взгляда, для его опущенной низко головы и словно покрытых пеплом волос.       Саймон выглядит б р о ш е н н ы м.       Не яростным, как Норт, не миролюбивым и мягким, как Джош, даже близко нет. Только брошенным — от макушки и до пяток. Расколотым, разбитым.       Маркусу не нужно видеть, чтобы знать: у него под кожей оборванные чьим-то грубым словом нервы, у него под кожей все до единой беды этого чертового мира и гробовая тишина, но он об этом не скажет.       Саймон — дикая топь, болото, трясина. Он привык погибать один, не произнося ни звука.       — Я пришел в Иерихон восстановить наши права. Я не хочу молчать... или ты не об этом, верно?..       Информация ударяет в мозг, и Маркус смолкает. Глазами цепляется за понурые плечи, ловит беглую мысль о льде чужой кожи. О промозглом инее у Саймона под пластинами. О том, что он сам старательно стирает себя в крошку заживо.       — Эй...       Революция, права, свободы оседают на языке песком. Проталкиваются обратно в горло, сменяясь тихим и доверительным шепотом.       Маркус — не врачеватель. Он лидер, грозный и всегда-всегда первый, мудрый, но ему лучше забыть об этом сейчас.       Маркус — не медик. Но для Саймона его слова — единственный шанс на спасение.       Маркус — не целитель. Но он очень хочет им быть. Чтобы собрать Саймона заново, чтобы склеить — целиком и полностью.       Решение секундное, спонтанное, такое по-человечески простое. Маркус протягивает руку, ладонью вверх, закатывает рукав. Замечает чужой взгляд, улыбается: все по-людски — родинки на смуглой коже, проступающие ниже запястья косточки. Саймон поднимает глаза — и он задыхается.       — Не надо.       Впервые Маркус видит его страх. Взметнувшийся резко, цвета затянутого тучами неба. Саймон боится: того, что он предлагает, боится протянутой ладони, боится себя.       "Не хочу пятнать."       Саймон прячет лицо в изгибе локтя, но Маркус придвигается ближе. Соприкасается коленями, вызывая безотчетную дрожь. Это, наверное, гнусно и немножко самонадеянно, но ему правда нравится. Ведь паниковать, признаваясь самому себе, что твои чувства наконец заметили — это еще и так по-человечески. Маркус чувствует себя победителем.       "Кого?"       "Лидера."       Маркус смеется — тихо, низко, очаровательно-притягательно, и его легкие смешки прогоняют бурю. Саймон дергается, не то стараясь отстраниться, не то незаметно придвинуться ближе.       "Я не лидер. Я — Маркус, твой друг. Чем ты можешь запятнать меня?"       "Своей ненужной любовью?"       Ладонь, раскрытая приглашающе, касается дрожащего подбородка, мягко оглаживает линию челюсти, поднимается выше. Маркус касается кончиками пальцев, пытаясь не давить, но желание ощутить Саймона под рукой, внутри, прямо в своем собственном сердце слишком сильное.       — А если... — он берет дыхание на половине пути, четко понимая: все верно, он и правда давно знал, куда все это приведет, — ..а если я хочу твоей любви? Хочу, чтобы ты больше никогда не чувствовал себя б р о ш е н н ы м?       Саймон ловит его пальцы своими, прижимает к щеке. Она бежит рябью, окрашивается белоснежно-белым, проступает трещинами между составными частями.       Маркус выдыхает и, перед тем как зажмуриться, ловит чужой острый, всепроникающий взгляд. У Саймона за зрачками ледяная вода, и он готов честно признаться: ее спокойные волны всегда нравились ему куда больше смертельного огня за радужками Норт.       "Ты особенный, ты знаешь, правда?"       "Ты давно у меня внутри, прямо вот здесь, вместе с тириумом по венам."       "В самом сердце, Маркус, и я ничего не смогу с этим сделать."       "Ты действительно знаешь об этом?"       "Я знаю. Вижу. Люблю."       "Тебя люблю, Саймон."       "Просто не разжимай мою руку. И позволь коснуться."       "Я не сделаю тебе больно, веришь или нет?"       — Верю.       Андроиды — не люди и никогда ими не были. Но кто сказал, что они на них не похожи? Кто сказал, что они не имеют никакого права любить?