Покажи мне, как ты скучаешь

Яна прождала весь вечер и, верно, ждала бы её всю ночь, если бы потребовалось, если бы она сказала, велела ей ждать… Она бы стояла на холодных, обжигающих камнях, коленями упираясь в осколки, раня их, загоняя под кожу, под ногти, сглатывая слёзы и страх, боясь произнести хоть слово, боясь застонать — признать свою боль, свою слабость, сдаться и разочаровать её… «Яна…» — сказала бы она тогда тихо, и это были самые страшные её слова, самые страшные слова, которые она когда-либо слышала. «Яна, я не знала, что ты так поступишь со мной. Я никогда не думала, что ты так просто предашь меня, так быстро сдашься… Яна, подними глаза!» И пускай, как сейчас, глаза были в слезах, её лицо, красивое, правильное, с чуть выступающим подбородком, казалось мутным и тёмным пятном… она всё равно поднимет голову, заставит себя сделать это. А если нет… «нет» — такого слова нет, такое слово от Яны и для Киры просто не существует, не должно существовать и стоять перед ними, как преграда, высясь и осыпаясь, пачкая и царапая паркет. Яна вздохнула и тяжело опустилась на кровать. Тяжело, потому что сил уже не было, потому что день и без того вымотал её, рабочий… субботний… день. И Кира. Кира вымотала её, измучила, искусала за неё губы, оставила ранки от вырванных заусениц на ногтях; это Кира не давала ей воды и мучила жаждой, дразнила едой, сладостями и пряным Востоком, дразня своей кожей, такой же пряной, такой же терпкой, как долгое выстоявшееся вино… взять бы руки её сейчас в свои, склониться, слизнуть эту горечь, эту остроту, наткнуться и ранить себя об остроту языка и голоса… Нет, нельзя. Яна страшно зажмурилась, впилась ногтями в кожу и поскорее отогнала от себя эти мысли. Не странные, но ужасные потому лишь, что вызваны болью и раскаянием, а не нежностью, внезапным порывом столь же внезапной и желанной любви… «Кира…» Кира не слышала её и не услышит. На столике возле кровати, в темноте полнейшей — лишь лёгкая синева разливается у ног возле окна, — ноутбук. Ноутбук никогда не спит, никогда не дремлет, и мигает, если что, и будит её, зовёт по имени, по имени её: «Кира…» Яна открывает глаза, просыпается, хотя и не спала, быстро спускает ноги на пол, сонно и слепо щуря глаза. Но зрение быстро прояснилось и обрело прежнюю остроту: не было видно ничего, кроме горящего экрана, кроме расчерченных полей, диалогов и мелко набранных слов. Что-то изменилось, что-то… Имя её, этот звук, косновение двух слогов, мягкое и влажное «р» в ложбинке рта и нёба, в соединении двух начал, будоражило и волновало, выжигало и высекало что-то внутри. Умная кошка — это ворс, это когти, это и ласка тёплых лап и пятнистой шкуры, настороженных и внимательных глаз, насмешливого и шершавого языка… Она написала ей. Яна бросилась к столу, позабыв на кровати плед. На ней не было ничего, кроме большой безразмерной футболки, в которую можно было закутаться, поджав колени, с головой уйдя в себя. С окна поддувал сквозняк, а руки и ноги неприятно отзывались и не слушались, скованные им. Позвони мне Сейчас? Что это значит? Что — этим — хотела сказать ей Кира? Позвонить… Сердце замерло, когда Яна увидела, как она набирает новое сообщение, не спеша, долго, зная, что та наблюдает за ней, не сводя глаз. Под футболкой всё сжалось от сладостного предвкушения, в животе — от плохого предчувствия, от разом нахлынувшего возбуждения… Яне пришлось сжать поплотнее колени, потянув на себя ноутбук и забравшись с ним на кровать. Не думать, просто не думать обо всём плохом, утешать и радоваться тому, что есть… она не молчит, она не злится! Обманчивый ли это ход? Яна жадно вчиталась в экран. Я только недавно пришла домой. Давай минут через пятнадцать ты напишешь в скайп, ок? Лишь недавно вернулась домой… Её захлестнула жаркая и безудержная волна, сносящая всякие последние мысли преграды, а сердце, пускай и билось спокойно, ускорив свой бег, вдруг начало тупо и неприятно болеть: в груди заныло и занялось огнём. Она не злится… они поговорят… Яна, более того, услышит её, увидит перед собой, пускай и через экран, через изображение, передаваемое камерой, за много километров от себя… как же ей это было нужно, как же тяжело, как страшно… Лишь недавно… вернулась домой? Девушка нахмурилась, печатая скоро, стараясь слишком шумно не дышать, словно кто-то мог услышать. Давай Кира прочла и, наверное, ушла по своим делам: по привычке закинула на ночь грязное бельё в стиральную машину, расчесала волосы, сбросила одежду, в которой ходила сегодня, которая впитала её запах и, возможно, пот… Кира никогда не понимала и лишь брезгливо отдёргивала руки, когда она хотела прикоснуться к ней и вдохнуть, или нет, не прикасаясь, не смея, вдыхать её запах, запах, которым она пропитала всю себя… потому что запах не принадлежал кому-то и не имел названия и определённых составляющих, поэтому просто принадлежал ей. Кире не нравились собственные недостатки, шрамы, родинки, особенно прелестное и небольшое родимое пятно на ноге, запахи тела, непозволительно длинные и отросшие ногти… Кира, так почему же ты поздно вернулась домой? Яна просидела все пятнадцать минут, разрываясь на части между слепой радостью и вздымающейся в груди, поднимающейся к горлу паникой. Поздно, поздно домой… Сколько времени? Одиннадцатый час идёт… пятнадцать минут, десять… Она обновляла зачем-то страницу… моргала и не видела ничего. Кира, ты гуляла с друзьями детства, уехав от меня к своей семье? Смеялась родным улицам родного города, улыбалась домам и небу — другому, не тому, что надо мной? Кира, ты что… ты что, совсем… Кира?.. Внизу экрана, в самом его уголке, загорелось что-то, расцвело, зазвонило, и воздух наполнила, разорвала тишину мелодия звонка… Яна вздрогнула. Время что, уже прошло? Она что, по привычке не осталась в душе подольше, не вымыла голову, торопилась, спешила… к ней? Она не готова, нет, нет, — взахлёб, сквозь тесно сжатые губы, — нет, подожди, неужели… уже?!.. На экране не сразу появилось её лицо, да и после не прояснилось. Качество изображения было не очень хорошее, хотя звук и получше: голос был почти своим и обычным, немного грязным, но… лучше это, а не ничего? Яна поджала губы, спрятала руки, но не спрятала глаз. Она впилась взглядом в знакомые черты, которые дорисовывала, додумывала сама: Кира сидела на той стороне экране в темноте, как она, только в бледном синем и белом свете. — Ты что там, уснула? Я всё ждала тебя, ждала… Кира усмехнулась и весело цокнула языком, словно ничего — а что-то есть? — ничего и не было между ними, здесь и сейчас. Яна широко раскрыла глаза, восторженно выдохнула: — Привет… Кира думала с несколько секунд, размышляла, а потом вдруг разразилась громким и искренним смехом: — Привет? Привет?!.. Она смеялась, пока Яна настраивала камеру, правила звук, прислушивалась и ждала, но внутренне улыбалась, просто не могла. — А чего тут такого? — немного растерянно, но про себя проклиная жалостливый и тихий голос, спросила она. — Чего тут такого? Нет, ничего… я не слышала от тебя ни слова почти две недели, а ты… ты… этот твой привет… — Ты одна? — перебила её нетерпеливо девушка. — Ну… ну да, у себя в комнате, дома. Родители уже спят… Спят — значит, за спиной. Спят — значит, никто не будет их подслушивать, никто не будет обвинять и мешать. Значит… Значит, это правда случилось. Кира успокоилась немного, помолчала, улыбаясь уголками различимых и всегда заметных ярких губ. Она смотрела на неё, изучая. И Яна ни чуточки не чувствовала себя обманутой или виноватой, не чувствовала себя неудобно, не пыталась спрятаться и сгорбиться, сложившись пополам. Хотелось только взять её ладонь в свою руку, да только… взять и нечего. Она рассматривала её исподлобья, любопытно обводя взглядом каждую изменившуюся и неизменную деталь. — Кира, — так же заворожённо, так же тихо позвала она, чуть растягивая эти мягкие и загадочные гласные. — Кира… И в этот миг что-то произошло, а ещё что-то исчезло. Ей послышалось, как Кира вздохнула, дёрнулась и подёрнулась пеленой на экране, подалась вперёд, затем выпрямилась, произнесла, выдохнула тяжело одними губами, своими красивыми, своими пьянящими губами, сложившимися в лёгкое «о», закрыла вдруг лицо руками: — Боже… боже, Яна… Она забеспокоилась. — Прости меня, Кира… В такие моменты она не знала, что сказать и как назвать это безумное чувство: что-то нахлынуло или отхлынуло от неё горячо и холодно, до мурашек на спине и плечах, как волна, накрыло с головой и унесло её далеко-далеко… Она жалобно всхлипнула и повторила, но уже по-другому: — Кира… Как же она любила повторять её имя, как любила саму её и имя — раздельно и наоборот, как единое целое, — а ещё… любила не только повторять, но и пробовать, пробовать по-разному, менять местами в предложении, то в начале, то в конце; стонала его, стонала в подушку, вцепившись зубами в плечо, звала, когда было одиноко, шептала в округлое ухо: Кира… немного строго, немного мягко. Кира совсем изменилась перед ней. — Тебе, наверное, незачем извиняться… — А тебе — незачем меня прощать? Кира, верно, улыбнулась, но совсем-совсем слабо, показав и свои глаза, тоже виноватые, и почему только? Странно… Кира не любила, когда кто-то шёл против неё, когда кто-то спорил с ней, уверенной и правой во всём и всегда. Она не умела признавать своих ошибок. Яна знала: эта ссора была слишком глупой, слишком… непростой для того, чтобы взять и пережить её за ночь, остынуть ненадолго, а потом, как обычно, подойди и обнять, и услышать в ответ: «Ты не злишься на меня больше?» «Нет, конечно нет, о чём ты вообще говоришь? Ты была права… я верю тебе». «И я тебе тоже». Всё! И больше ничего. Надо было кому-то первой признать свою вину — что Яне, что Кире; они всё равно ведь виноваты обе… одна — из-за упрямства, другая — из страха, из странных предубеждений и мыслей, которые вьются над её головой, как дым, и душат по ночам, потому что мешают жить, потому что мешают любить спокойно её, не думать ни о чём… Но как тут не думать, когда это — что-то злое, что-то чёрное — уговаривает её не доверять, уговаривает оглядываться назад и внимательнее смотреть на неё, замечая всё, высчитывая всё от малейшей пропажи до целых часов в одиночестве, до долгих опозданий и извиняющих смешков. Но в этих кошачьих и желтоватых глазах не найти ей ответа и ложь. Никогда… Она знает, что бессильна перед Кирой, как и перед силой подозрений, сомнений и жалкой ревности, которая подстерегает её по углам, стоит только выйти ей за дверь и скрыться… В этой квартире, в этом доме сила находит её и душит по ночам, потому что кому-то обязательно надо сжать её горло. Либо это руки Яны, любимые руки, с отточенными коготками, иногда — с лаком, либо же руки темноты. Уродливые, костлявые, но сильные, как никогда. А вот эта ссора затянулась. Кира уехала к своей семье в другой город от неё, хотя обе хотели провести праздники вместе. Они уже так давно не сидели дни и ночь напролёт, не смеялись вместе… а Яна не видела её теперь столько дней, столько высчитанных часов. И опять, и опять это — здесь, это — тут, под ухом шепчет: «Где она? И с кем? С кем?» Шипит, выплёвывает ярость… Кира смотрит на неё, немного успокоившись. Кира не видит, что у неё на глазах слёзы. А Яна не видит, что и Кире щиплет глаза и нос, и глотку в сладостной и жёсткой попытке сдержать себя. — Я хотела убежать от тебя, — начала она, эта опасная кошка, — но… не получилось. Совсем не получилось… — Ох, Кира, пожалуйста… Это было тоже очень больно, на одну половину больно, на другую — сладко… но и Кире было больно, даже больнее и труднее, чем ей, поэтому Яна и не хотела заставлять выговаривать и признавать свою слабость, хотела уберечь её от собственного разрушительного зла, забрав всё себе. Получится у неё? Получится, так ведь?! Она открыла ей сердце и тело своё не для того, чтобы Кира так изводила себя и так говорила. И она говорила, признаваясь себе: — Я даже мучилась по ночам мыслями, что… это прямо-таки навсегда. И знаешь, что самое страшное? — Что?.. — через силу прошептала она, хотя не должна была знать, потому что это тоже личное, пускай и не настолько личное, не настолько, чтобы делиться с другим и с другой. — Я хотела вернуться и поговорить с тобой не потому, что скучала. Скучала, конечно, просто… хотела. Но это было не то… я словно… словно жалела только о том, что нам так и не удалось попрощаться. Словно вышла — и всё, это конец… мы никогда не заходили так далеко. — Никогда… мне страшно, Кира… — захлёбывалась от тоски она, зная, что не следовало бы, зная, как она ненавидит её успокаивать перед своими кошмарами и такими же кошмарными мыслями и видениями наяву, — и сейчас страшно… — Я приеду скоро, хорошо? Я обещаю… всё будет как прежде. Я с тобой… даже сейчас… ну же, — она вытянулась чуть вперёд, навстречу, — не плачь только. — Без тебя я плакала больше… Кира, которая ненавидела и не выносила её успокаивать, успокаивала и шептала: — Я с тобой, с тобой… прямо здесь, прямо напротив тебя. Знаю, это сложно принять… я не злюсь. — Не злишься?! — Нет… мне на себя надо злиться. — Нет, — Яна помотала головой, — не надо вообще ни на кого злиться! Давай просто… не будем об этом. — Тогда прекрати реветь, — Кира выдавила улыбку, — ну же, давай. Пообещай, что не будешь, пока я не приеду и не надаю тебе… Она замялась, задушив в себе и смешок, и шутку. Яна поняла это, почувствовала, ухватила убегающую мысль за последний ворох букв и улыбнулась. — Обещаешь? Кивни тогда… И она кивнула, смотря прямо на неё. — Я обещаю. Глупый проступок… — Ну, всё, — Кира опять нахмурилась, — только не начинай. — Мне надо было написать тебе и раньше. — А вот это правда. Мы никогда не научимся друг друга понимать с полуслова или просто… понимать и говорить. — А ты бы хотела? — Теперь понимаю, как же страшно этого хочу. — Мы научимся. Я… научусь. — Это много времени займёт. Яна внезапно насторожилась. — Но ты готова… ждать? — Яна, — произнесла тихо и осторожно, вдумчиво и легко девушка по ту сторону экрана, вроде знакомая ей, обласканная и зацелованная насмерть много-много раз, но сумевшая выжить. — Яна, — повторила она, — я люблю тебя. Ты знаешь это… но не знаешь, что я никогда не любила кого-либо так, как тебя. То, что я чувствую… то, что ты заставляешь чувствовать меня… Она знала конец этой фразы. — Я никогда не испытывала этого с кем-либо ещё. Злой голос шепнул: «Да, это правда, только… из-за любви ли? Ей нравится иметь над тобой власть, над твоим миловидным лицом и тёмной копной волос, которой она так восхищается… не потому ли, что за волосы можно тягать, а лицо — портить ударом руки? Ты дождёшься этого… она ударит тебя». Яна, не зная, чего говорить и о чём думать, растерянно улыбнулась, сбивчиво шепнув: — Да… да, теперь знаю. А я просто никого никогда не любила до тебя. Вот этого Кира не слышала. Её брови вопросительно изогнулись, прося продолжения, но только голос вместо неё продолжил: «Ей нравится, как ты заглядываешь сейчас в её глаза, до сих пор просишь прощения, пытаешься разжалобить её… ещё бы она хотела увидеть тебя по-настоящему, не через экран, но пока что слишком рано. Рано — это потому, что не все миловидные сердца она разбила, не все красивые глаза рассмотрела… те глаза и их обладательницы просто сломались, а ты крепка…» — О чём… ты говоришь? У тебя же… «Ох, как крепка…» — Да, были, — честно кивнула Яна, и честность ей тоже была к лицу. — И что же это тогда значит? Говори! — потребовала Кира, поджав свою искусанную и без того губу. — Я только тебя одну любила и люблю. И буду, наверное… — Какой же это вздор… «Уже сломалась! Смотри, как бы ей не стало скучно с тобой». Уже… сломалась. Уже поддалась. Ей ведь и нужна от тебя эта самая любовь. Нужна для того, чтобы распрощаться, сказать — не люби меня, я ведь предупреждала, не влюбляйся, не смей… А теперь разлюби. — Это не вздор! — жарко запротестовала и заспорила Яна, чтобы не говорил этот злой, но тоже правый голос. Пускай Кира решает всё для себя сама, без её помощи. — Не вздор! Я говорю правду. По крайней мере, мне так кажется. Ну, может быть, и чуть-чуть любила… — Чуть-чуть любить нельзя, не пытайся меня запутать, я вижу тебя насквозь. — Значит, никого не любила. Только тебя. — Вряд ли… — засомневалась Кира. — Нет, — сказала, — нет… я люблю тебя, Кира. Пускай голос подавится. Давай же, давись! Не стоит тебе этого делать, Яна. Остановись, пока не поздно. Она изучила тебя и выучила наизусть, ты и без того предсказуема: твоё тело известно ей, изучено и, конечно, опробовано не раз, много раз, чтобы уж точно запомнить и понять; из души выпутаны воспоминания, обновлены, запомнены, рассмотрены вплотную, и душа твоя тогда тоже — уже одна на двоих, потому что душа только одна, у неё, вобравшая в себя куски других, в раковине из неприязни и дьявольского смеха, постоянных «нет», «да» и «не знаю». Последнее бесило её больше всего: какое не знаю, если она не знает сама и просит о помощи?! Кто знает тогда, если не она, кто даст ответ? «Ну и люби её, люби. Сломалась, кукла, так и поделом. Ей уже скучно с тобой. Скучно… думаешь, всё это только из-за ссор? Ну что же, думай…» Кира опустила глаза куда-то перед собой, а затем опять подняла. — Если любишь, то утри уже слёзы. Давай… улыбнись мне. Яна провела тыльной стороной ладони по щекам и улыбнулась, уже не пытаясь улыбаться, но улыбаясь просто потому, что хотелось. «Будь послушной девочкой. Ей понравится». И больше голос с ней не говорил. — Господи, Яна… Яна… тебя зовут Яна, не забывай. — Как же я хочу тебя сейчас… И больше не было никаких мыслей о подступающей беде. Нет и прошлого, и будущего, есть лишь узкий промежуток времени в несколько минут, в несколько мгновений. Уже не просто жалкая солоноватая волна, но волна возбуждения спустилась к самому низу живота, заставляя сердце оживать и кровью своей заполняя пустоты. Она любила повторять эту фразу. Либо не любила, но не замечала… А Яна любила, потому что слышала всегда и запоминала, притягивала её к себе или, скорее всего, оказывалась притянутой, чтобы разделить свою любовь с ней, чтобы соединить все усилия в одно, чтобы… чтобы просто насытиться и успокоиться на миг, подождать, пока она заснёт, а потом… Потом прижаться поплотнее к ней, к изгибу её спины, к её ссутуленным вечно по ночам плечам, уснуть рядом. А по утрам можно так же разбудить её поцелуем между этих самых плеч, между лопаток, можно стянуть футболку, дойти по позвонкам до самого конца и начала… а Кира в самом деле кошка, не проснётся, так потянется, не спину, так живот и грудь подставит под прикосновения, спрятав своё правильное до невозможного лицо… Яна вспомнила всё это за несколько секунд, закрыла глаза, зажав между коленями руки, борясь с собой. — Я так хочу к тебе… — Яна… — совсем-совсем тихо позвала она, что и услышать было сложно сквозь искажающий всё и вся звук, — ты же знаешь, как только я тебя могу простить? — Простить? Простить за всё… и пускай, что прощены были обе, но Яна готова была валяться в её ногах ради прощения, ради её любви. Она хотела её заслужить, хотела по собственной воле и обязательно дойдёт и до того. Она зачем-то сказала: — Я так скучала по тебе… — Так покажи, как ты по мне скучаешь. Вызов ли? Просьба? Яна опустила ноутбук с колен, всё ещё следя глазами за нечётким, но более чем ясным её отражением, за своим собственным, замечая, как удаляется её лицо, дрогнув рябью. Яна поднимает вдруг свою серую футболку, в которой любит спать, сжимая её у груди, ведёт по животу вниз ладонью, долго-долго… Ладонь скользит по рёбрам, нажимает на плоский и совершенно ровный живот, пропадает между ног, застывает там, гладит… Яна вздыхает вдруг отчётливо и резко, проводит по лобку ещё и ещё раз, спускается ниже… она дышит и вытягивает колени, напрягая ступни и пальцы, выгибаясь дугой. Кира видит всё это, следит за ней, замерев: на языке и губах, высохших и жёстких, уже зреют слова…, но она молчит, молчит, заставляя и обрывая себя: судорогой сводит всё лицо от челюсти и до затылка, но она молчит, откинувшись назад. Она опускает ладонь и сдаётся. Колено само по себе трётся между ног, пытаясь унять странный и до боли знакомый жар…, но не может. Кира не может ждать. Она стискивает ноги, перекрещивает эти самые гладкие и тёплые колени меж собой, напрягается и в последний момент успевает, прижимая к губам ладонь. Какой-то хрип спешно застыл у неё во рту. Яна удивлённо поднимает на неё глаза, привлечённая движением рук. Она безмолвно просит и спрашивает её о том, что делать дальше. Кира не винит её ни за качество камеры, ни за эти самые полные и лихорадочные глаза. Она чувствует себя разбитой. Она раскалывается, как скорлупа, прямо на глазах… — Продолжай, — хрипло говорит она, и в этом голосе слышен упрямый металл. Но Яне как никому знаком этот металл: ещё чуть-чуть, и этот металл расплавится, заструится по коже и осядет на губах сладким стоном, который так хочется сорвать и зажать зубами, забрав себе…, но Кира молчит, не двигается больше и, кажется, не дышит. Кира не дышит. Кира смотрит на неё холодно и уверенно, жадно, до боли в глазах вглядываясь в экран. Руки гладят и щупают сквозь ткань клитор, раздвигают половые губы… И Кире кажется, что она не просто подглядывает за ней в узкую щель, чего не стоило никогда делать. Кто-то поймал её, схватил цепко за плечо, а другой сильной ладонью пробрался под одежду, быстро овладел со спины… Кира молчит, чувствуя, как соски сжимаются от возбуждения и от мурашек, темнеют и напрягаются под футболкой, требуя своих прикосновений, требуя внимания, требуя… Киру к себе. Яна стонет вдруг и сжимает, поддав бёдрами, колени. Сладко, сладко до невозможности, так хочется быстрее… ощутить всё. Она замирает и пытается отдышаться. Запускает под ткань сразу всю ладонь, шарит слепо, отзываясь на ласку, по саднящим и влажным краям, вводит сразу два пальца внутрь, рисует что-то по гладким стенкам и дрожит в предвкушении. Кира вглядывается в изображение на своём экране, а Яна смотрит куда-то между коленями, раздвинутыми так, что можно было это посчитать и приглашением, как приглашением к столу, которое обязательно приняли бы все — и мужчины, и женщины, но женщины, конечно, первыми. И ещё она пыталась вспомнить, как же прикасалась к ней Кира… Как водила пальцем? Как водила двумя? Где водила, где останавливалась, где замирала, где не только водила, но и нажимала, требовательно нажимала и ждала до тех пор, пока не услышит стон… было трудно, просто невыносимо терпеть, особенно тогда, когда не только рука, но и губы останавливаются на груди, а Кира кусает сосок. «Боже, — думает она в такие минуты, готовая поверить во что и в кого угодно, только не в себя, — боже, боже, лишь бы никто не услышал, кроме неё, лишь бы… никто… не…» Никто не услышит. Кому она ещё нужна такая — жалкая, горячая, пылающая от желания, от невозможности поскорее его утолить, от подбирающегося всё ближе и ближе оргазма… А Яна думает уже больше не о ней, но мечтает о её руках, забывая понемногу, кто ласкает её сейчас, чьи пальцы липкие и влажные. Это точно её пальцы с ровными и однотонными пластинками ногтей, но покороче, чтобы не ранить, а только ласкать… Яна вздыхает от чего-то, высвобождает правую ладонь и тянется ею к бёдрам, к двум изогнутым полумесяцам костей, к промежности, уже зная, чего хочет коснуться. Она уверенно держит колени разведёнными в стороны. — Нет, — вдруг останавливает её Кира, — не так. Не так… Правая ладонь возвращается и сквозь ткань мнёт и ощупывает кожу на предмет изъянов, но в итоге не находит ничего. Соски едва заметно побаливали и ныли от щипков и без них. — Подними футболку. Она собрала ткань в складки, а складки подняла вверх. Яна чуть не забыла и про левую руку, про палец, который вёл по половым губам, соскальзывая во влекомую пустоту. И только тогда поняла, что делать с ним: вытащила на свет, коснулась соска… А потом взяла этот палец в рот. Кире не надо было ничего объяснять: она не видела оставляемых влажных следов, блестящих, безвкусных совсем, но чувствовала и просто знала… сколько раз руки её были в этих следах любви и удовольствия, нежности и страсти, сколько раз могли и излечить, и уничтожить… собственные мысли не давали ей покоя. Что-то в этой картине упорно заставляло её дрожать, перебирая пальцами пальцы, напряжённо и тесно. Яна понимала, что делает всё правильно. — Теперь разденься. Она послушалась: отвлеклась и стянула через голову футболку, оставив возле себя, да так, чтобы она видела, чтобы замечала. Руки не пытались спрятать постыдной наготы. Наоборот, они её только подчёркивали. Одна такая рука так и осталась на груди — касалась правого и левого соска, стекала плавно в ложбинку, водила тыльным ребром по ключицам и в межреберье, щекоча бока или плоский и совершенно белый живот; вторая — проскользнула под ткань, нажала с силой, и — впервые — она осмелилась застонать в полной голос. — Снимай трусы. Даже тогда Яна послушалась: оттянула резинку и спустила до щиколоток, позабыв. Она была так спокойна, ей было так… хорошо. — Убери колено… «Я хочу видеть всё», — это мечтала сказать ей Кира, но замолчала прежде, чем Яна раскрылась совсем, прижав правое колено к матрасу, уверенно используя лишь два пальца и, может быть, три: большой упирался и тянул кожу на себя, а указательный и средний перебирали складки, стискивая клитор меж собой. Она не водила больше ими, стараясь рисовать знаки или буквы и, может быть, даже имя её, вверх-вниз. Яна только подалась бёдрами вперёд, насаживаясь на руку, выщупывая где-то там особую складку, но так и не успела. Она задрожала, чувствуя, как мышцы внутри неё словно сжимаются в кольца: дрожали и руки, и ноги, и даже пальцы мелко отбивали дробь внутри от усталости и напряжения, когда она кончила, опустившись обратно на кровать и обводя взглядом совсем уж размытые очертания комнаты, словно она разом лишилась и зрения, и последней поддержки, погрязнув во тьме. Яна лежала, вспоминая, как царапала и сжимала горло всего лишь несколько секунд назад. Кира молчала. Яне пришлось начать первой. Она повернула голову к ней, пододвинулась с ногами, скинув и задев локтем футболку. Кира всё ещё была здесь. — Я тоже хочу тебя простить. — В каком… смысле? Она настороженно поднимает глаза. Эта девочка сама научилась повелевать, требовать и подминать под себя. Но сегодня Кира и сама не прочь. — Ты скучала по мне? И она тоже задохнулась, поддев и через голову сняв свою майку: — Ох, Яна… Яна… Сдавленный шёпот сводил её с ума. — Мне так больно, мне так невыносимо больно без тебя, Яна… я так хочу, так… хочу… быть рядом, Яна…