Как будто не настанет завтра

Сугавара находит Тсукишиму именно таким — сидящим на диване, смотрящим в пустоту и комкающим записки, испещрённые одинаковым почерком сумасшедшего. Косым, кривым, дрожащим, с пятнами чернил на бумаге, будто Яку таскает с собой гусиные перья, а не нормальную шариковую ручку. Сугавара находит Тсукишиму, но смысла миру это почему-то не придаёт. Скорее наоборот — делается страшно обидно от того, что кто-то ещё жив, в то время как Куроо Тетсуро мёртв. Тсукишима понятия не имеет, как Сугавара попал сюда — в гостиную штаба Некомы, где горит только пара дрожащих свеч, где сам Тсукишима сидит в окружении завещанных ему записок и последней пачки сигарет, которую у Яку рука не поднялась сжечь. Яку отдаёт ему всё, что осталось от Куроо, — мятые бумажки, сигареты и старый пистолет, который Тсукишима помнит ещё по их совместным вылазкам из Фукуродани. Тсукишима и в этих вещах не видит ни грамма смысла. Сугавара кладёт ему прохладную руку на плечо. Твёрдо и уверенно говорит: — Ты поступил безответственно, когда сбежал посреди ночи за Кагеямой и оставил лагерь без охраны. Тсукишима даже не давит из себя смешок. Он как раз добирается до середины письма Куроо, в котором он просит прощения за чересчур жестокую школу джунглей, но настаивает на том, что «именно эти тупые уроки выживания сделали из тебя парня, который встретит рассвет в мире без заражённых, я верю в это, и ты не можешь меня подвести, потому что никогда не подводил». — Суга-сан, оставь его, — лениво зовёт чей-то голос — кажется, Яку — от двери. Карасуно пустили на территорию Некомы без вопросов, стоило Кагеяме разбудить Сугавару, а самому Сугаваре выйти вперёд прямо под дуло пистолета Льва. Тсукишиму это мало интересует. — Сделайте мне выговор, — он почти заставляет бескровные губы шевелиться. — Или отправьте пешком до лагеря, как обещали. Или вообще исключите из отряда. Мне плевать. Правда. Сугавара, кажется, хочет сказать что-то ещё, но Яку шипит на него и рассерженными пинками уводит прочь. В гостиную заглядывает кто-то ещё — судя по голосу и всполохам рыжего на периферии, это Хината, — но Тсукишима не видит и не слышит того, что ему пытаются сказать. Он комкает в ладонях бумажные листы. Читает строку за строкой — медленно, вдумчиво, сверхъестественно тихо и необратимо фатально. Даже после рассказа Яку он отказывается верить. Даже после прощальных записок. Даже после того, как сам увидел могилу. Не верит — потому что Куроо учил его не верить тому, чему нет доказательств, и Тсукишима отказывается рассматривать всё это как веские доводы. Он вообще отказывается рассматривать что-либо с объективной точки зрения. Ему хочется быть тем ребёнком, который почти четыре года назад врезал Куроо граблями по голове. Тем ребёнком, который прятался между полок в продуктовом магазине и переваривал смерть Акитеру и Ямагучи — двух трупов Тсукишиме достаточно, и он не хочет таскать на своих плечах третий. Но Куроо — как-то так всё время получалось — никогда не спрашивал, чего вообще хочет от жизни Тсукишима. Он просто был — заражал своей энергией всё и вся, будто сам питался от солнечных батарей, ухмылялся, курил, раздавал дерьмовые советы направо и налево, он вырастил Тсукишиму и бросил его в одиночестве барахтаться в этом чёртовом океане, захлёбываться солью и тонуть. Куроо бросил его не потому, что Тсукишима ему надоел. А потому, что думал, что он слаб. Что не сможет прикончить его глаза в глаза. Что лучше бы ему сдохнуть где-нибудь в лесах в одиночестве, чем заставлять Тсукишиму наблюдать за его медленным осознанием собственного безумия и превращением в тварь, в которых Куроо всегда учил стрелять на поражение.

«Я знаю, почему Яку меня не убивает, — написано на одном из мятых и рваных листков из тех, что Тсукишима с несвойственной ему бережностью разглаживает и читает под дрожащим огоньком свечи. — Яку нужны бойцы, и пока я держу в руках пистолет — его всё устраивает. Не то чтобы я трушу принять собственную смерть… Нет, будем честны, я трушу, и это только мой грешок, но дело в том, что в Некоме я могу жить. Я вижу, какие взгляды они на меня кидают, я знаю, что не заслужил даже возможности находиться рядом с ними, потому что случай со складом всё ещё не выходит у меня из головы. У меня из головы в последнее время вообще множество всяких вещей не выходит… Становится труднее писать. И думать. Я прямо чувствую, как мой мозг работает всё медленнее. Дрожь в конечностях проходит, а потом возвращается, я даже не уверен сейчас, какой рукой пишу — правой или левой. К чему это я… к смерти. Интересно, как бы поступил любой другой на моём месте. Благородно пристрелил бы себя в первый же вечер, как обнаружил царапину? Или при первых симптомах? Я продолжал думать, что меня это обойдёт стороной, пока всё не зашло слишком далеко, но давайте смотреть правде в глаза: все мы носители этой уродливой бомбы, все мы сдохнем рано или поздно, и моя последняя воля — умереть максимально благородно, красиво и помпезно. Я хочу, чтобы о моей смерти узнал каждый. Бокуто, Акааши, Тсукишима — последние люди за пределами Некомы, которые у меня остались. Если они уже мертвы, я глубоко извиняюсь перед теми, кто будет их разыскивать. Если они живы — я любил каждого. Даже парня, который украл у меня лучшего друга. Даже тебя, заноза-Тсукки. Чтобы не скатиться в сентиментальные сопли, давайте-ка я лучше скажу вот что: пока у меня получается сохранять остатки рассудка, я уверен, что буду наслаждаться тем сроком, который мне отпущен. Что будет дальше — уже не моего ума и заботы дело, но хочется верить, что однажды всё это дерьмо закончится, боги, или кто там теперь за них, вернутся на землю и… апокалипсис накроется. Я старался этому способствовать. Это одно из моих последних писем? Полагаю… Слышу, как Лев ворочается в своём спальном мешке, у него ноги постоянно не помещаются, и он торчит из спальника, как сосиска из хот-дога по-французски. На дежурстве сейчас Яку, и он, я уверен, читает весь этот бред по ночам, когда я пытаюсь спать. Может, он не убивает меня поэтому: его веселит то, какие поэтические тексты может сложить сумасшедший носитель смертельного вируса, скосившего всю планету. Подавись, Яку. Я каждый раз прошу его рисовать одноглазых котов в любом месте, где мы останавливаемся подолгу, и я полагаю, что и после моей смерти он продолжит это делать, потому что любит меня, как бы сильно ни притворялся, что ненавидит. Коты — мои собственные хлебные крошки. Сначала на меня смотрели как на идиота, потом привыкли. Зато я знаю, что меня найдут и услышат, потому что я сделал всё, чтобы нужные люди эти хлебные крошки нашли. А ещё я знаю, что весь этот личный дневник — последнее, чего они от меня вообще ждут в подобной ситуации. Спорим, Бо даже не догадывается, что я умею писать? Не говоря уже о Тсукки, ты наверняка будешь скорее смеяться над всем этим. Читай между строк. У меня всё равно тогда не хватило смелости высказать тебе всё в лицо и не хватит до конца моих не таких уж долгих и счастливых дней. Знаю, что никогда в жизни вообще не вёл дневников, и понятия не имею, как это делается. Но записи помогают мне сохранить здравый рассудок, и я очень надеюсь, что изведённый ворох краденой бумаги отсрочит гибель меня как особи homo sapiens на чуть более долгий срок. На случай, если завтра я уже не смогу ничего написать, — кажется, я любил эту жизнь. «Кажется» — потому что я практически её не помню. Странное чувство: слова в голове есть, а воспоминания постепенно стираются. В любом случае, пока я постоянно напоминаю себе о самых важных для себя именах, можно не бояться, что я их забуду. Поэтому — спасибо, что были со мной в этой заднице. Вы, ребята, заслужили себе зарезервированное место в раю и личную именную табличку на его воротах. А с тобой, Яку, увидимся в аду, уж туда мы точно попадём оба. Куроо Тетсуро? Это имя было на всех предыдущих письмах. Пожалуй, стоит повторить ещё пару раз, чтобы наверняка не забыть. Куроо Тетсуро. Куроо Тетсуро. Куроо Тетсуро…»

Тсукишима сминает лист в кулаке. «Куроо Тетсуро» испещрено ещё полстраницы — где-то мелким и убористым почерком, где-то крупным и размашистым, буквы прыгают, а местами расплываются — от капающих на бумагу слёз. «Читай между строк». Пару букв Куроо явно обводит ручкой дольше остальных — и у Тсукишимы есть мозги, чтобы заметить, что это не огрехи бумаги и не попытки исправить неровную линию. Он присматривается к буквам внимательнее, бормочет про себя, а когда до него доходит — крепко, до крови закусывает костяшки пальцев. Чёрт бы побрал Куроо Тетсуро. Чёрт бы побрал эту жизнь, Тсукишиму, одноглазых котов, бумажные письма, Яку Мориске — всё и всех. Дьявол забери и зрение, и слух, и душу — душу можно вынуть наизнанку. Тсукишима благодарен небесам за то, что его никто в этот момент не видит. Благодарен, что его попросту оставляют в покое и позволяют свыкнуться с очередной смертью в одиночестве — без лишних утешительных речей, объятий, похлопываний по плечу и прочей ерунды, которая Тсукишиму только выведет из себя. Он всегда справляется один. Ему не нужны все остальные. Сугавара заглядывает в гостиную перед рассветом — Тсукишима почти безошибочно угадывает время, когда вот-вот поднимется солнце: за его плечами сотни ночей на карауле, где рассвет был первым, кого он встречал за целый день. Сугавара заходит в гостиную, снова хлопает Тсукишиму по плечу (а сам Тсукишима за это время, кажется, даже позу не меняет) и мягко говорит: — Карасуно уходят на рассвете, — и, помедлив, расставляет все точки над «i»: — С тобой или без тебя. Тсукишима ровно поводит плечами. Сугавара выходит из комнаты. Обстоятельный, содержательный и весьма необходимый для них обоих диалог. С первыми рассветными лучами солнца Тсукишима складывает все письма Куроо в ровную стопку, сворачивает их и засовывает в карман своей ветровки — туда, где уже лежит пачка сигарет и старый пистолет. Ноги, когда он поднимается с дивана, кажутся ватными; когда выходит на улицу, подслеповато щурясь от золотых солнечных росчерков вдалеке, за линией горизонта, — тяжелеют и становятся каменными. Тсукишима идёт горбясь, и впервые у него нет особого желания корчить из себя непоколебимую ледяную колонну с высоко вздёрнутым носом, потому что весь мир, кажется, уже и так в курсе, что Тсукишима Кей безвозвратно и безнадёжно сломан. Механизм хрупкий и не подлежит восстановлению, извините за доставленные неудобства. С Некомой он не прощается. На улицах ему не встречается никто, кроме патрульного Льва, но даже ему, видимо, проще не встречаться с Тсукишимой взглядом и притворяться, что ему куда более интересен вон тот камень за оградой. Тсукишима шагает к выходу из деревни — к лесу. К опушке, которую видел ночью. И останавливается на повороте мимо дома с одноглазым котом; только лишь потому, что там уже кто-то стоит. — Он рисовал их для тебя, верно? — задумчиво спрашивает Кенма, и Тсукишиме даже не нужно гадать, чтобы узнать его имя. Кенма точно такой же, как в рассказах Яку, как в записях Куроо — бледный и худощавый, но поджарый, из-под ворота толстовки выпирают острые ключицы, светлые волосы завешивают лицо, а взгляд из-за чёлки — спокойный и какой-то пресный. Тсукишима делает вывод о том, что он Кенме не нравится. И отвечает только: — Да, — и прочищает горло, отчего-то решая, что ответ вышел какой-то жалкий. — Да, он рисовал их для меня. Кенма кивает. Прищуренный кошачий глаз насмешливо смотрит на них обоих. — Это один из последних, которого он рисовал сам, — делится он, и губы у него подрагивают — тоже знакомая по запискам Куроо черта. — С того момента года полтора прошло. Чудо, что мы вернулись сюда… Яку не хотел здесь оставаться. И я не хотел. Слишком много неприятностей связано с этим местом. — Понимаю, — говорит Тсукишима просто потому, что не знает, что ещё должен сказать и должен ли вообще. Кенме этого слова будто хватает: он легонько кивает и делает шаг назад. — Я последний, кто видел его перед тем, как он сорвался, — говорит он, прячась за чёлкой. Если это его способ справляться с болезненными воспоминаниями, Тсукишима не понимает, зачем его просвещать. — Я нажал на спуск. И я видел его глаза — в них не было ничего человеческого. Но, кажется, когда его память прояснилась… он вспомнил тебя, — он вдруг как-то неловко засовывает руки в карманы и отводит взгляд. — Это… это всё, что я хотел сказать. Тсукишима снова кивает. Он генетически не предрасположен к утешению людей. — Ты не обязан себя винить, — давит он клишированную фразу, и Кенма, как он и ожидает, злится: — Конечно же, не обязан. Если бы я себя винил, не выжил бы. Просто… Куро был моим другом. Я видел, как он умирал. Это тяжелее, чем жить с надеждой на то, что в один прекрасный день он окажется жив. Я и не питал никаких иллюзий — это ведь я нажал на спуск. — Уж не знаю, тяжелее ли, — тихо отвечает Тсукишима, — но с его стороны тоже было эгоистично и жестоко поступать вот так со мной. Кенма, к его удивлению, вяло усмехается: — Это же Куро. Никто и никогда не знал, что творится у него в голове. С минуту они молчат, то украдкой глядя на друг друга, то рассматривая рисунок одноглазого кота. Тсукишима твёрдо знает, что этот кот не последний из тех, кого он ещё увидит, но последний давший ему хоть какое-то подобие призрачной надежды. Этот кот, может, и не обещает безопасное место, но показывает ему всю правду этого отвратительного мира. А потом Тсукишима сухо говорит: — Удачи вам, — и, разворачиваясь, уходит к выходу из деревни. Кенма молча смотрит ему вслед. Карасуно в полном составе, возглавляемые Сугаварой, поджидают его у черты леса, чуть вдалеке от одиноко высящегося над можжевельниковыми кустами креста. Тсукишима смотрит на него с тяжёлым сердцем. Подходит ближе, смотрит на выструганное на табличке имя, но так и не находит нужных слов. Чувствует, что обязан, но не может. Наконец Тсукишима молча кладёт на ровный, присыпанный землёй холм свою последнюю пачку сигарет и выпрямляется. Наверное, этого будет достаточно. Его сил не хватает даже на элементарное «Прощай». Тсукишима глотает горькую слюну, в последний раз смотрит на кривой крест, а затем отворачивается и идёт к Карасуно. Не оглядываясь. Сугавара передаёт ему его старый рюкзак и улыбается, не говоря ни слова; Кагеяма бросает странные взгляды, но тоже отмалчивается; остальные просто смотрят, и этого достаточно. В абсолютной тишине они покидают Некому и выдвигаются навстречу рассветному солнцу. Можжевельник тихо шумит им вслед.