Ренни

Ренни почти любит фотосессии. Терпит, когда вертят, как куклу, одевая и разрисовывая. Ждет, пока укладывают волосы — в этот раз завивают, создавая объем, жестко фиксируют лаком, и получается нечто лохматое, растрепанное. Видимо, последний писк моды. На моду Ренни плевать. Ренни ждет, пока подойдет доктор Дрю и приложит к руке полупрозрачную капельку-инъекцию. Лекарство быстро впитывается через кожу, и мир рассветает. Ренни чувствует себя живым, настоящим — и в кои-то веки здоровым. Косится на себя в зеркало, в очередной раз удивляется извращенности людей. Кто-то же платит, чтобы посмотреть на фотографии, которые они тут отснимут! Смотрит на маму — она что-то печатает на планшете и даже не смотрит на единственного ребенка. Ренни это не огорчает. Мама всегда ищет, что бы улучшить, а док уже сказал, что еще одна операция — и Ренни точно сдохнет, и отбить потраченные на вмешательство деньги они не успеют.        Деньги — это единственное, что волнует маму. Гримерша отходит на шаг, разглядывает Ренни, как готовую практически картину. — Ну, и во что мы сегодня играем? — В падшего ангела. Мама не отвлекается от планшета. — Та фотосессия с порезанными венами была очень удачной. — Только чуть меня не убила, — соглашается Ренни равнодушно. Правда, тут винить можно только себя самого. Надо было или доводить дело до конца, или не браться за самоубийство вообще. А так — прибежали родители, увидели ребенка в крови, перевязали и… через две недели те же вены резал док уже на съемочной площадке, а гример художественно размазывал кровь, поливая ее каким-то составом, чтобы не сворачивалась. Единственная фотосессия, после которой Ренни не отпустили на прогулку. Вспоминать до сих пор неприятно. — Никакого риска не было, доктор присматривал, — холодно парирует мама. — Кстати, не подчеркнуть ли нам шрамы? Для общей порочности образа. Гримерша послушно берется за карандаш. Ренни подставляет ей руки, запястьями вверх. Шрамы ровные, косметически-аккуратные и похожие на рисунок, они так же эстетичны, как и Ренни. И так же фальшивы. Это та же история без финала, которой на самом деле нет и никогда не было. То же обещание, которое давали, не собираясь исполнять. Та же внешность, которая совершенна настолько, что внутрь просто ничего не поместилось. Фальшь, сплошная фальшь. Ренни встает, привычно ловя равновесие на высоких, как небоскребы, каблуках. Ноги в них кажутся не просто длинными — бесконечными, и это тоже вранье. Мама осматривает с головы до кончиков пальцев на ногах. — Идеально. Думаю, это будут покупать. «Это». Сейчас, после лекарства, такое отношение снова задевает, но Ренни знает, что уже к вечеру снова утонет в апатии и безразличии. Созерцание потолка, питание внутривенно и глобальная усталость от того, чтобы быть, — привет, лучшие друзья, давно не виделись. Наверно, впору записывать себя в наркоманы. В студии сегодня лестница с тонкими ажурными перилами, черный пол, газовые серебристые ткани вместо фона. Фотограф — Луис, и это хорошо. Он хотя бы быстро отработает. — Привет, Ренни! — он машет рукой, разглядывая площадку в объектив. — Давай не будем тянуть кота за хвост и начнем, как думаешь? Ренни ограничивается кивком, подходит к лестнице, потягивается. Поправляет декольте и подол короткого платья-туники. Задирать его придется, конечно, но это не сейчас. Дальнейшее сводится к набору коротких команд: сесть, лечь, встать, прогнуться. Раскинуть руки, развести ноги, расправить волосы по полу так, чтобы красиво лежали. Расстегнуть платье до пояса и прикрыть грудь. Не прикрывать грудь — это для набора номер два, для совсем уж богатых извращенцев. Смотреть невинно. Смотреть развратно. Не смотреть вообще. Это все настолько привычно, что Ренни даже не задумывается. И с Луисом работать хорошо, он всегда знает, чего хочет, и не тупит, как другие. Грим приходится поправлять всего три раза. Ренни считает, потому что от этого зависит, сколько времени после фотосессии останется. Время на жизнь, пока еще действует препарат. После съемки Ренни зачесывает волосы в хвост и одевается. Сегодня — девушкой. Обтягивающая футболка подчеркивает грудь, юбка скрывает пах, в балетках вполне можно ходить, а темные очки позволяют превратиться из «да это же тот самый!» в «просто слегка похож». Мама хмурится. — Чтобы к девяти был дома! — Буду к восьми, — лаконично отзывается Ренни. Вряд ли получится быть живым дольше. В кофейне здорово. Там панорамные окна с видом на крыши города. Потоки машин пролетают ниже и не портят пейзаж. Там столики из темного дерева, удобные полосатые диванчики и живые официанты в красно-черном. Там пахнет десертами, которые себе позволить нельзя, и кофе, который можно, если осторожно и чуть-чуть. Три столовых ложки, например, вполне себе безопасная доза. Ренни заказывает латте и берет еще какое-то пирожное, пускай просто стоит на столе и украшает вечер. А потом вдруг все заканчивается, часа на два раньше, чем должно, и это так обидно, что плакать хочется. Вот только слез давно уже нет, и Ренни просто смотрит на кофе, который так и не попробовал. Выпить-то его можно даже сейчас, никто не запретит, но что от этого толку, если не чувствовать вкуса. А потом еще полчаса блевать в туалете, тоже ничего приятного. Ренни старается не дышать глубоко, но запахи все равно набиваются в горло, и уже хочется домой, в свою стерильную комнату, где нет ни кровати, ни другой нормальной мебели, ни шумящих и раздражающих людей. Один из которых садится за столик Ренни. — Девушка, вы такая грустная, у вас что-то случилось? У Ренни украли два часа жизни, но делиться этим с первым встречным и глупо, и бессмысленно. — Если вы немедленно не уйдете, я оболью вас кофе, — ровно сообщает Ренни и перехватывает чашку за ручку. Парень оглядывается. О, у него, оказывается, есть компания — таких же смеющихся, бессмысленно-счастливых остолопов. — Да ладно, у такой красавицы все точно сложится хорошо. Губы начинают болеть от привычной улыбки. «Такая красивая». Это можно терпеть на работе, но вот так в жизни — мерзко и отвратительно, как почти все сейчас. — Я ведь предупреждал насчет кофе. Напиток сразу стекает с лица на рубашку парня, молочная пенка оседает на физиономии. Парень смешно шлепает губами и похож на астматика во время приступа. Ренни думает, не бросить ли в него еще и пирожное. Но лишние движения делать лень. Уже все лень и безразлично. — Ах ты сука! Парень замахивается, но Ренни даже не встает из-за стола. Девушек бить не принято, даже если суки и стервы. — Ты об этом еще пожалеешь! Под хохот своей компании незадачливый ухажер идет отмываться в туалет, а к Ренни подходит официант. — Еще чашечку? — предлагает он с улыбкой. — Спасибо, мне хватит. Стакан воды и счет, пожалуйста. Официант тоже не торопится уходить. — Хотите мокко? За счет заведения? Ренни качает головой. — Нет, мне и так плохо. — Вызвать вам врача? Врача… Это идея и внезапно неплохая. Ренни медленно кивает своим мыслям. — Нет, вызывать никого не надо, а вот от адреса ближайшей больницы не откажусь. Доктора зовут Марта Соджес, и она женщина. Ренни завидует людям, у которых все так легко и просто. — Добрый день, мисс?.. — Добрый, — соглашается Ренни. В кассе пришлось доплатить за анонимность, так что представляться — зря тратить деньги. — Ну, что вас беспокоит? — Перспективы. Мне надо знать, сколько я еще проживу. Взгляд доктора Соджес оценивающий и безразличный. Ренни знает, что она видит перед собой. Красивая девушка лет шестнадцати, изящная, даже хрупкая, с безупречной кожей и копной рыжих волос. Ну, прямо типичная умирающая, ага. — Лет сто пятьдесят, я полагаю, — замечает доктор Соджес остроумно — с ее точки зрения. — Хотя там медицина еще шагнет вперед, и даже три сотни лет станут не пределом. Или вы хотите принять участие в каком-то из проектов по долголетию? Тогда надо будет получить разрешение от родителей… — Хочу. В своем личном, — Ренни через силу заставляет себя говорить, и только злость еще помогает держаться. — Давайте так — вы оцените уже, какие у меня шансы, а там мы поговорим. Доктор Соджес поджимает губы — в уголках рта ясно прорисовываются морщинки. Вот доктор Дрю, лечащий врач Ренни, знает какое-то средство, чтобы этих морщин не было вообще, даже мимических. Гладкая мордашка, всегда готовая для фото и видео. Но вряд ли доктор согласилась бы с ним поменяться. — Хорошо. Пройдите в сканер, пожалуйста. Медсканер похож на бокс, в котором Ренни спит дома. Только здесь чуть холоднее и раздеваться перед тем, как лечь на кушетку, не надо. Запястья и щиколотки перехватывают ремни датчиков, они же под одеждой ползут по телу, занимая свои места. Как хорошо, что это уже давно не делают люди, и все отдано на откуп искусственному интеллекту. Прикосновения машин не так раздражают. Доктор Соджес по другую сторону стекла. Для нее оно выполняет и роль монитора, так что следить за ее реакцией можно, так сказать, в прямом эфире. Она хмурится, потом озадаченно поднимает брови. — Мисс… А вы какого пола вообще? — Среднего. В смысле, бигендер. Признаваться в этом уже давно не унизительно и не больно. Ренни даже иногда забывает, каким был в начале, до всего этого. Вроде бы мальчик. Или нет? Операции начались лет с десяти. Сначала — чтобы добавить признаки второго пола. Потом уколы, чтобы все это поддерживать. Снова операции — чтобы не стареть и выглядеть подростком, зависшим на границе созревания. Снова лекарства, на этот раз уже капельницы на всю ночь, слезать с которых можно только на выступления и фотосессии. — Понятно, — доктор Соджес что-то поправляет в настройках, потом смотрит на экран и меняется в лице. Брови ползут вверх, рот некрасиво приоткрывается. — Да вы же умираете! — В смысле — умираю?! — под протестующий писк приборов Ренни садится. Пара датчиков отлепляется от тела, как сытые пиявки, повисает на шнурах и начинает карабкаться обратно. — Внутренние органы не справляются и практически не работают, — доктор Соджес перелистывает на экране невидимые Ренни страницы. Руки у нее дрожат. — Вам надо срочно в госпиталь. Капельницы, очистка крови… — А, это, — отмахивается Ренни. — Все нормально, я так не умираю. Я так живу. А вся аппаратура у меня стоит дома. Я в ней сплю. Через час Ренни выходит из больницы, вынося с собой аккуратную зеленую папочку. И то, что в ней, его совсем не радует. Вечером Ренни лежит в своем боксе, смотрит в потолок и никак не может избавиться от мыслей. Они царапают, как камешки в ботинке или попавшие под линзы соринки, и не хотят отпустить в привычное безразличие. Когда жить остается четыре месяца — и это по самым оптимистичным прогнозам! — невольно начинаешь задумываться. Доктор Соджес нервничала, сообщая Ренни все это. « — Не знаю, на каких препаратах вас держат, но такой коктейль точно не полезен. Поражено все, и держитесь вы только за счет новых доз. После еды не тошнит? — Давно не ем через рот.» Вердикт был неутешительным — от двух до четырех месяцев, если продолжить принимать препараты, и ни одного дня, если вовсе от них отказаться. «— Проблема даже не в том, что вы — би, — объясняла доктор Соджес. — Эту операцию сейчас делают многим, и она не вызывает такого эффекта. Дело в том, что вы не стареете. Клетки пытаются воссоздавать себя в точности, но происходит сбой, — и они уже даже сами не знают, частью какого органа они являются. За ночь вас приводят в норму, но за день изменения снова накапливаются». Когда-то раньше, когда Ренни еще мог надеяться, он мечтал дождаться совершеннолетия, послать родителей ко всем чертям, сделать обратную операцию и стать нормальным. До двадцати пяти — совершеннолетия на их планете — ему оставалось три года. И ни один врач уже не взялся бы исправлять то, что наворотил с ним доктор Дрю. Без шансов. « — И какие варианты, кроме как лечь и умереть? — спросил Ренни доктора Соджес. Она лишний раз выровняла листки, на которых распечатала его диагноз. — У вас их даже два. Соулмейты или вампиры, что больше нравится.» Это был еще не шанс, но хотя бы его тень. За окнами посветлело — солнце зашло окончательно, и его заменили фонари, создававшие над городом купол рассеянного света. Издалека это смотрелось потрясающе. Ренни видел пару раз, надеялся посмотреть еще. Надежда оказалась глупой и бесполезной вещью. «Соулмейты или вампиры». Первые были, пожалуй, самой несчастной расой в галактике. Генетические отклонения, мутации, заболевания практически у всех, но только до встречи со своей «родственной душой». Когда парочка находила друг друга, они жили долго и счастливо, а потом пропадали без вести, по слухам, отправляясь в какой-то другой, лучший мир. Долететь до другой планеты, найти среди миллионов людей единственного подходящего — и все за четыре месяца? Ренни мысленно вычеркивает этот пункт из своего плана. Оставались вампиры. Они жили везде. Могли обращать в себе подобных людей и еще несколько гуманоидных рас. Они тоже не старели и не умирали, правда, питаться пришлось бы потом только клонированной кровью. Ренни смотрит на стойку, на которой перламутрово поблескивает мешок капельницы. По сравнению с залитым в него коктейлем, кровь кажется пищей полезной, здоровой и вообще мелочью. Итак, вампиром вполне можно было стать… если получить разрешение от родителей и найти Мастера, который согласится провести обращение. Ренни барабанит пальцами по белой кушетке, вызывая виртуальную клавиатуру. На потолке приглушенно светится экран. «Кому: мама, папа Тема: будущее» Можно продиктовать это вслух, но после операции на голосовых связках Ренни почти отвык говорить без необходимости. Зато как теперь поет. Ни у кого такого диапазона нет. Те, кому голос дан от природы, а не от хирургов, завидуют и призывают всех не покупать альбомы Ренни. «Текст сообщения: Хочу стать вампиром. Обсудим утром.» Ренни касается кнопки «Отправить» и закрывает глаза, проваливаясь в сон. Вот там ему действительно хорошо, и просыпаться с каждым разом хочется все меньше.