Парень из соседнего дома

Мама коснулась моего лба рукой и, пошатав головою, налила мне чай в кружку. Аромат ромашки немедленно расстелился по комнате и защекотал мне ноздри. Я скривилась, на что родительница лишь тяжело вздохнула.  — И угораздило же тебя, девулю здоровую, простудиться летом, — произнесла она, капая сироп от кашля (черничный, мой любимый) в чай. Я поднялась с подушек и взяла кружку, благодарно кивнув.  — Всё нормально, это только лёгкая температура, — ответила я и мысленно вздрогнула от своего голоса — я скрипела, как старая дверь.  — Я это слышала три дня назад, — скептически хмыкнула мать, наблюдая, как я делаю глоток чая. Под её призором послушно опустошила кружку до дна и отдала назад.  — Отдыхай, чудо гороховое, — родительница подоткнула одеяло под меня и вышла из комнаты. Я с жалобным стоном откинулась на подушку. Мне уже до жути надоело валяться и ничего не делать. Вот уже четвёртый день я пролёживаю дни в кровати с температурой, что не падает ниже тридцати восьми градусов, и больным горлом. Правда, оно уже было фактически здоровым, а голос скрипел от того, что я уже больше суток почти не разговаривала. Вставать из кровати мне позволялось только в двух случаях: если я хотела в уборную или мне надо было принять ванную. Во втором варианте мама строго следила, чтобы вода была близка к кипятку (в ней можно было свариться). Несмотря на её отговорки, что мне «надо нагреться и хорошенько вспотеть», я склонялась к мысли, что ей просто хочется испечь меня, тем самым избавившись от очередной проблемы. Ох уж эти мамы. Я перевернулась со спины на живот и закашлялась. Эх, у меня даже телефон забрали! Потому что «нельзя напрягать глаза и мозг, когда высокая температура». Будто бы я когда-нибудь вообще пользовалась мозгом. Если бы хоть иногда я думала о последствиях, тогда бы не прыгала босиком по лужам. И ключи бы взяла, тогда не пришлось ночевать у Пирожочка. Кстати, я так его и не поблагодарила. Как он там? В тот раз мы простояли в обнимку (о Боже!!) до конца грозы, которая поутихла лишь под утро, после чего я забрала сонную Эмму и наши влажные вещи с балкона, и умотала домой. Как раз мама вернулась с ночной смены. Надо будет зайти к нему, вернуть одолженные нам вещи и отнести какие-нибудь вкусняхи в качестве благодарности. Точно, испеку торт. Медовик. Надеюсь, у Пирожочка нет аллергии на мёд. Да, самое то. Как только выздоровею, так и поступлю. За окном голубое утреннее небо затянули тучи, и меня незаметно начало клонить в сон. Чего-чего, а делать мне больше нечего, так что, пожалуй, поддамся Морфею без борьбы. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Внезапно мне вспомнился сон, что снился этой ночью. В нём была Эмма, наряженная в рваные грязные лохмотья. Она кидалась в меня тапочками и рыжими котами, крича: «Ничтожество! Ничтожество! Ты поплатишься за свою легкомысленность!» А потом исчезла, и меня тряхнуло. Я оказалась в каком-то непонятном сером пространстве. Осматривалась вокруг, но не могла различить ничего, кроме бесцветной мглы. Я и сама казалась полупрозрачной, словно эфемерной. Бр-р, жуть какая. Внезапно под моими ногами сверкнула белая полоса и передо мной клубками затанцевал дым. Я протёрла глаза неосязаемыми руками, и силуэт стал чётким.  — Ты что здесь делаешь?! — удивлённо воскликнула я, но с моего рта не вырвалось ни звука. Парень передо мной, печально усмехнулся. Его зелёные глаза неестественно ярко светились из-под чёрных прядей, упавших ему на лоб. Он был в белой рубашке и серых брюках, и почему-то босой.  — Уходи! — без причины я разозлилась на него. Конечно, я узнала в нём так званого Пирожочка. Да чего он так резко появляется в моём пространстве (и плевать, что оно до чёртиков странное, оно всё ещё МОЁ), так ещё и босиком! Пусть катится подальше, сейчас я не готова его видеть. Но вместо того, чтобы послушно убраться прочь, Пирожочек в один миг оказался возле меня и, мягко обхватив меня ладонями за локти, положил свою голову на мне на плечо.  — Что ты…  — Не кричи, — я чувствовала тепло на руке, когда он шептал, — у нас совсем немного времени. Пожалуйста, давай так постоим немного. Моё тело обрело вес, и я, опустив взгляд, увидела, что стою парю в необъяснимой невесомости в белом шифоновом платье без бретелей, длиною к середине бедра. От моей кожи исходило мягкое свечение.  — Ты повторяешься, — хмыкнула я, вспомнив тот вечер, но не шелохнулась.  — А ты всё ещё колючая, — я почувствовала его улыбку.  — Но я не дикобраз, — шуточно возмутилась я, совсем тихо, боясь спугнуть, и в то же время осторожно коснувшись волос парня кончиками пальцев.  — Нет, не дикобраз, — согласился парень. Он медленно обвил руками мою талию и вжался носом в углубление над ключицей. — Ты - ёжик. Маленький красивый ёжик. На мгновение я задержала дыхание, а потом едва усмехнулась и зарыла ладонь в его чёрные волосы. Брюнет тихо заворчал.  — Мне так жаль, — я не уверена, произнёс он это или слова сами пришли мне в голову, но неожиданно парень рассыпался дымом, и он просочился сквозь пальцы.  — Нет! — вскрикнула я, но в горле стоял ком, и, сорвавшись, полетела. Вниз или вверх? Я не помню. Я распахнула глаза и вскочила на кровати.  — Эмма? Сестра стояла возле кровати, немного удивлённо глядя на меня.  — Плохой сон приснился? — неуверенно улыбнувшись, спросила она. С того самого вечера это первые её слова, адресованные мне.  — Да, — ответила я; в ушах всё ещё звенели его слова, — то есть, нет. Сон хороший, но… неважно, короче, — я поняла, что запуталась, — а ты чего зашла? Эмма опустила взгляд и переступила с ноги на ногу.  — Ну, это… — она замялась, — я хочу… Я хочу извиниться. Ну, за те свои слова, что я тебя ненавижу и… — её глаза бегали по сторонам, а я сохраняла спокойствие. Она опять замолчала, собираясь с мыслями, и глубоко вдохнув, громко произнесла: — В общем, прости меня. Я не думаю, что ты плохая сестра, и я рада, что ты есть у меня. И девочка завершила свою тираду немного испуганным взглядом. Неужто она так переживала по этому поводу? Я всё-таки не ошиблась, когда решила не обижаться на малышку.  — Конечно, малая, — я немного преувеличенно весело улыбнулась и раскинула руки в стороны, — иди, обними любимую сестрёнку! Она расцвела в усмешке и кинулась ко мне.  — Я так переживала! Извини, я больше никогда не скажу такого, честно-честно! — затараторила Эмма, сжимая меня в объятиях.  — Хорошо, я верю, верю — рассмеялась я. Ещё немного пообжимавшись, мы отпустили друг друга. — А теперь, как настоящая сестра, ты принесёшь мне мой телефон так, чтобы мама не видела? Она кивнула и убежала из комнаты, а потом вернулась через десять минут, отдав желанное. Перед тем, как опять закрыть дверь с той стороны, она заговорщицки подморгнула, на что я ответила взаимностью.

***

And I find it kind of funny, I find it kind of sad The dreams in which I’m dying are the best I’ve ever had I find it hard to tell you, I find it hard to take When people run in circles, it’s a very-very Mad world*

Я лежала и с грустным лицом смотрела, как за окном медленно ползут темные тучи, под моим ухом играла одна из самых печальных песен на свете. Так я провела почти весь день - в раздумьях и попытках понять неподдающийся вселенной логике сон. Что значат слова Пирожка "Мне очень жаль"? Он жалеет, что обнял меня? Что хотел поцеловать? Действительно ли он хотел меня поцеловать? Или ему жаль, что он познакомился тогда со мной? Говорил ли он эти слова на самом деле, или это очередная головоломка моей психики? Внезапно открылась дверь в комнату, вырывая меня из кучи вопросов, и пока загорался свет, я быстро выключила телефон и кинула себе под одеяло.  — Арабелла, к тебе пришёл Джерэми, — вяло произнесла мама и отошла в сторону. В комнату зашёл друг, и я сразу заметила его ссутуленные плечи и покрасневшие глаза.  — Вам сделать чай? — таким же самым голосом спросила родительница, но парень отказался, и она вышла, прикрыв за собой дверь.  — Привет, — поздоровался Джерри и натянул жалкую улыбку.  — Почему у тебя глаза красные? — я сразу приступила к делу, приняв вертикальное положение на кровати. — Ты курил траву? Друг тихо рассмеялся, но его смех был больше похож на битое стекло.  — Нет, я не курил траву, — он подошёл и осторожно опустился на краешек кровати возле моих ног. Он замолчал и прикрыл глаза, а потом спросил: — Ты помнишь того вашего соседа, что работает на почте? — он что-то еще пробурчал, но я не расслышала. Он про Пирожочка? А как его не помнить, если в последнее время в моей голове только он.  — Да, — всё ещё не понимая ничего, ответила я, — а что?  — Его сбила машина, — едва слышно произнёс Джерри, и моё сердце ухнуло в пятки. Стойте. Этого не могло случиться?  — Машина? И… и что? — к голове прилила кровь, но я смотрела на друга до режущей боли в глазах. Он поправил русые волосы и резко вздёрнул голову.  — Насмерть, — громко ответил он. В его голосе прорезались слёзы. — Он умер. Тук. Тук. Тук. Меня шарахнуло. Насмерть? Это что же значит? Его нет? Больше нет?! Перед глазами поплыл туман, мне стало тяжело дышать.  — Не может быть, — в горле стал ком. Я хотела прокричать эти слова, проорать другу в лицо, что это невозможно, потому что всего пару часов назад я видела его, я говорила с ним, я чувствовала его. Я хотела ударить друга, поколотить его до крови, ведь четыре дня назад он смеялся вместе со мной, он держал мою руку, он вдыхал мой запах.Но я всего лишь продолжала шевелить губами: — Этого не может быть. Не может быть. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Я крикнула Джерэми, мой голос под конец сорвался. На секунду я увидела широко распахнутые глаза парня — он плакал. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Я сплю. Это невозможно. Верните. Верните назад мне. Я не хочу. Он не должен умирать. Не сейчас. Верните.  — НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! — взвыла я, кинувшись на парня. Я не хочу в это верить. Не хочу. Он не мог умереть. Я прижалась лицом в груди Джерри и била его кулаками, повторяя бесчисленное количество раз: «Нет. Нет. Нет. Нет», мой плач походил на вой раненного волка.  — Похорон завтра в восемь утра, — я слушала, но не слышала ничего. Мой мозг отказывался принимать любые мысли. Джерри мягко гладил меня по спине, но в голове лишь звенело эхо… …Ночь прошла, как в бреду. Шипел дождь за окном, шипела кровь в моих ушах, шипело в голове. Тело горело от боли, но я продолжала смотреть в потолок, не двигаясь. Слёзы стекали по висках, падали на волосы. Чёртовы волосы, которых касался он. Кто-то заходил в комнату и уходил. Они что-то говорили мне, касались меня, но я не реагировала. Я не слышала, и даже не пыталась. Его тонкие пальцы. Жар его груди. Едва уловимый аромат старых книг и роз. Его аромат. Я вспоминала каждую деталь брюнета, и с каждым разом что-то в груди вздрагивало от беззвучных всхлипов. Больше никогда не увижу его изумрудных глаз. Никогда больше не коснусь спутанных чёрных волос. Не услышу его бодрого мальчишеского голоса. Не почувствую его тёплые руки на своей талии. Утром, несмотря на уговаривания мамы, я оделась в чёрное и вместе с Джерэми вышла из дома. Я срезала восемь роз, которые средь белых зацвели красным бархатом. Которые посадил он.Я взяла друга за руку и последовала за ним, смотря на серый дождь. На кладбище было много людей, но они уже уходили. Джерэми провёл меня сквозь многочисленные могилы к небольшому гранитному надгробию, прячущимся за пластиковыми венками. Земля была свежевскопанной. Я присела и положила алые цветы рядом со штучными букетами. Почувствовала, как горячая слеза выжгла на моей щеке дорожку. Как странно. Я влюбилась полюбила парня, который единожды меня спас. Нет, не от автомобиля. Он спас меня от меня самой. А я даже не узнала его имени. Я поднялась и сделала небольшой шаг назад.  — Томми, — тихо позвал меня Джерэми. Я обернулась и подняла на него пустой взгляд. Друг легковесно взял меня за руку и разбитым голосом произнёс: — Покойся с миром, Вивиан Хартклифф.  — Покойся с миром, Вивиан Хартклифф, — неслышным эхом прошелестела я.

Вивиан Хартклифф 1998-2018