Альтернативная Бригада. Часть вторая. Сирийский синдром

      Никогда в своей жизни еще она не рисковала так, как в это утро.       — Я буду в замыкающей машине. В замыкающей, — глядя прямо в глаза, заставляя черные зрачки замереть, повторяла она остановившемуся около нее подельнику брата.       Она рисковала. Тем, что брат мог не поверить и пойти проверять ее местонахождение. Тем, что мог, отъехав на безопасное расстояние, остановиться, чтобы еще раз увидеть финальные кадры своего кинематографического шедевра. Тем, что он решит изменить предварительно намеченный сценарий, который она услышала, едва ступила за порог дома, и предпочтет лично и гарантированно расправиться с «этими русскими», что, подобно закаленному железу, бесили и притягивали его своей несгибаемость. И, как он их ни ломал, как ни пытался низвести до земли, они снова и снова поднимались, стойкие словно горы, в которые он собирался уйти вместе со своим отрядом.       Она рисковала. Своей жизнью. Ради него. Потому что только так был шанс спасти. Но без этого риска шанса не было бы вовсе. А уйти, не использовав даже призрачную возможность спасти его, робкую попытку пустить страшный сценарий по иному пути, она не могла. Дождавшись, пока огни замыкающей машины скроются за барханом, Марьям вышла из-за угла дома. Медленно ступая по битому стеклу, она приближалась к лежащему на земле русскому и окружавшим его лошадям так тихо, что даже воздух вокруг нее не колыхался.       Удивление в его взгляде, смешанное с шоком и смирение с близкой смертью, задержало ее лишь на секунду. Время не терпит, еще непонятно, что со вторым. Но сначала лошади. Она с детства обожала лошадей, они были единственными друзьями, собеседниками и разумными существами посреди окружавшего ее безумия и жестокости. А потому, привыкшие к ней, они смиренно стояли, пока она, заговаривая их, уверенно, спокойно, но не спеша, распутывала веревки. Когда четвертая лошадь отошла, и она услышала шумный выдох пленника, все еще не верящего в уже не ожидаемую им свободу, из-за колодца выскочили четверо мужчин.       Обернувшись, Марьям с улыбкой смотрела, как они бегут к ним. Один, в военной форме, отделившись, поспешил к заминированному пожилому военному, возле которого уже, словно из-под земли, выросли люди в камуфляже. А между ними и бегущими к ним тремя Марьям вдруг совершенно четко почувствовала невидимую нить, стойкую связь, выдающую в них не просто знакомых, друзей, а скорее четыре части одного целого.       Когда старший из них рухнул на колени, осторожно приподнимая голову русского, со стороны гор раздался характерный звук канонады разрывающихся снарядов. Обернувшись на него, Марьям вдруг замерла. Серость неба то и дело озарялась вспышками смерти, на фоне кучащихся облаков кажущимися еще более яркими и резкими. Словно художник выронил из своих рук палитру, и та взлетела в небо, окрасив его, словно холст разбрызгавшимися во все стороны красками. И среди этой какофонии звуков, вспышек и первых робких молний, она скорее почувствовала, чем увидела, уверенно чью то погибель в прицеле автомата. И даже знала, чья рука держит его. Сомнения? Не сейчас. И не когда речь о нем. Не замечая удивленных взглядов окруживших его друзей, она подошла к нему.       — Я же говорила… — она смотрела на него с улыбкой. Радость, что для него все наконец закончилось, затмила грусть, что все закончилось и для нее. "Их" не было, но она была благодарна этому русскому уже за возможность быть с ним рядом весь этот месяц. Восстав душой и сердцем против родного по крови человека, своей жестокостью и беспощадностью не оставляющего выбора попавшим в его руки, за этого русского и его командира она была готова бороться пока бьётся ее сердце, среди ужаса войны познавшее любовь. — Пути Аллаха неис…       Она совсем не удивилась тому, что и остановил её тот, чья кровь текла и в ней самой. Боли не было, лишь сильный толчок в спину. Как же это в характере Зафара… Она даже не перестала улыбаться, просто чуть сильнее сжала плечи русского, но все равно удержаться не смогла. Словно в замедленной съемке Марьям видела, как военный схватил рацию, повернувшись в сторону гор и увлекая к земле стоящего ближе всех к нему высокого мужчину. Двое других бросились прикрывать своего друга, за которого она отчаянно цеплялась сейчас, но тело не слушалось ее, пальцы скользили по его рукам, ноги подкашивались, увлекая их обоих в покрывающуюся первыми каплями дождя пыль.       — Спасибо…       Она лежала на его коленях и смотрела в покрытое ссадинами лицо, запоминая каждую морщинку, чтобы унести с собой глубину его глаз, манящий плен его губ и несломленную силу его рук, что сейчас вдруг приподняли ее, прижав к себе. Она благодарила его за последнее неожиданное счастье в своей короткой жизни, за честность и искренность, за подаренное ей право любить и видеть его все эти дни. И за то, что не говорил ей сейчас бессмысленных традиционных «потерпи, все будет хорошо». Будет. Но не у них.       — Прости, — его голос был самым дорогим подарком, что Аллах дарил ей сейчас в ее последние минуты. Он прикусил губу и… Ей показалось?       — Не надо… — она протянула руку, коснувшись его щеки, дрожащим пальцем дотронулась уголка глаз. Нет, это не дождь.       Его друзья оставались рядом, но тактично отвернулись в пол-оборота, охраняя их неожиданно интимное прощание, но не вторгаясь в него. Плечи взрослых мужчин вдруг поникли, тяжелые вздохи, казалось, перекрывали доносящиеся до них звуки канонады, глаза слишком внимательно изучали следы все чаще падающих на землю капель редкого в это время года дождя.       — Ты останешься со мной, — не вопрос, он точно знал, что говорил сейчас, и Марьям, как и он, поняла потаенный смысл этих слов, скрытый за их внешней очевидностью и понятный только им, в какой-то степени вместе пережившим этот месяц.       — Я часть твоей судьбы, помнишь? — она не прощалась с ним, через касающиеся его висков кончики пальцев ее сила перетекала в него, чтобы изменить его навсегда. — Как тебя зовут? — кому-то кажущийся странным вопрос, когда счет идет на секунды. Но она должна была знать, за кого молиться перед Аллахом, кого, став ангелом с небес, отныне оберегать, где бы он ни оказался.       — Витя, — он провел рукой по ее волосам, поправив упавшую на щеку прядь волос и пальцем невзначай коснувшись ее губ. Чувствуя себя невольным виновником угасающего в ней тепла, понимая, что ни вместе, ни порознь им бы не жить спокойно на этой земле, он никак не хотел признать, что отпустить ее сейчас — лучший выход для них обоих. И для нее в первую очередь. А ему… ему все равно жить дальше с этой болью, видя чистый свет ее глаз каждый раз, как будет закрывать свои.       — Витя… — первый хрип вырвался из нее, дышать становилось все тяжелее. Но ей не было страшно.       Марьям улыбнулась. Он был так близко от нее, что она была уверена, позволь она себе последнюю вольность, он бы не оттолкнул, подарил бы ей на прощание хотя бы одну сбывшуюся мечту. Но она слишком любила его, чтобы забрать с собой даже эту малость, что ей не принадлежала.       Пока еще теплое ее дыхание обожгло лицо, ее глаза, не моргая, смотрели на него. И Пчелкин ни на секунду не усомнился в правильности того, что делал сейчас. Не замечая слипшихся от теплой крови пальцев, он еще крепче сжал руки на ее спине, прижимая девушку к себе, и наклонился к ней.       Подари мне тепло твоих губ       И возьми мою жизнь, что сейчас       Ускользает сквозь пальцы из рук,       Чтоб остаться. С тобою. Без нас.       — Ребята проверили на земле после работы с воздуха, — командир «аллигаторов» остановился рядом с ними, поняв все без лишних слов. — Многие в фарш. Никто не уцелел. И он в том числе.       Фотография трупа разорванного на куски Зафара легла в руку Белова, который при виде головы с открытыми глазами да валяющегося рядом фрагмента руки, все еще сжимающей разбитый автомат, испытал лишь сожаление, что кто-то другой, а не они, сделал это с нелюдем, что целый месяц измывался над их другом и его командиром. Коротко кивнув, Белов отвернулся от полковника. Краем глаза заметив аккуратно укладываемого на носилки Введенского, он вернулся к друзьям.       Кос хмуро шмыгал носом, искоса поглядывая на замершего Пчёлкина. Тот продолжал сидеть на земле, прижимая к груди безжизненное тело загадочной незнакомки, что, судя по всему, стала не последним для него человеком за этот месяц. Верность друга не вызывала ни сомнений, ни вопросов, да и девушка, было видно, довольствовалась малым — просто любить. Но непонятная им пока магия, что витала между ней и их другом даже сейчас, словно, уйдя, та забрала с собой часть него или оставила ему часть себя, завораживала своей трагической красотой, превращаясь в заполняющую уголки глаз влагу.       — Вить… — Филатов присел на корточки рядом, осторожно коснувшись плеча Пчёлкина.       — Надо… — тот, не оборачиваясь, все смотрел на ее лицо, закрытые глаза, сжатые губы, которые только-только отпустил, подняв ее свисающую руку, положил ей на грудь, продолжая прижимать к себе. — Надо ее… похоронить…       — Конечно.       Валера попытался было взять у шатающегося Вити тело девушки, но тот решительно покачал головой и, поправив ее лежащую на его плече голову, упрямо поднялся с колен. Как перекати-поле следовавшая за братом, она даже не могла вспомнить, где родилась. Рассказывала ему, что до смерти родителей они жили в Дамаске, а начавшаяся меньше чем через месяц война напрочь стерла для нее все границы. Последние полгода, прожитые в этой деревне, она пыталась найти здесь хотя бы призрачную иллюзию дома. Бродя в поисках трав и корений для своих снадобий, она как-то набрела на небольшую пещеру у подножья той самой горы, о которой только ему и рассказала.       А потому, не сомневаясь ни секунды, словно обретя второе дыхание, Витя уверенно направился к ней. Валера, Космос и Саша шли за ним, не задавая вопросов, словно три тени, готовые в любой момент помочь ему с его нелегкой ношей. Но весь путь от деревни до пещеры Пчёлкин не выпускал девушку из рук и только оказавшись в звенящей тишине грота, позволил подоспевшему Филатову помочь уложить ее на землю, а Космосу и Белову освободить место возле одной из стен.       — Он бы не простил ей меня, — осторожно опуская девушку в могилу меж груды разобранных камней, Пчёлкин замер, оперевшись на них рукой. — И как бы ни звучало жестоко… для нее… наверное… так лучше.       — Ты только себя не вздумай винить, — Валера опустился на корточки за Витиной спиной, привычно положив руку на его плечо.       — Ты бы все равно не дал ей того, что она хотела, — не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять чувства девушки к их другу, а потому Кос просто присел на один из камней и накрыл своей ладонью лежащую на камне руку Пчелкина. — С тобой ей не быть, без тебя не жить.       — Она сама сделала этот выбор, — Белов остался стоять у изголовья импровизированной «могилы», невольно отметив, что старый друг в очередной раз удивил, от привычного ему юношеского образа покорителя девичьих сердец не оставив и следа. И это при том, что вернуться домой, к Ольге, у него не то что гарантий, а даже призрачной надежды не было. Но он все равно остался верен ей, а к этой девочке испытывал лишь бесконечную благодарность, сейчас раздирающую его сердце сжигающим чувством вины.       — Будь проклята, — Пчёлкин уже был не в состоянии прятать застилающую глаза пелену, да и перед кем, — эта война…       Последний камень он положил сам, сидел, пытаясь справиться с накатывающими один за другим приступами, но не вставая, пока не сказал мысленно своему ангелу последнее достойное ее «прости». Друзья молча стояли за его спиной, давая им попрощаться, не торопя, понимая, что больше их Пчёл и его загадочная незнакомка не увидятся. Но Витя не спешил говорить ей «прощай», потому что знал — она навсегда останется в его сердце, заняв свой укромный в нем уголок.       — Как ее звали? — найдя плоский кусок камня, Филатов повернулся к Пчёлкину, доставая из кармана джинсов маленький перочинный ножик.       — Марьям, — тихо ответил тот, поправляя кусок камня, словно боялся, что тот сдавит грудь его нечаянного ангела. Вдруг улыбнувшись, поднял глаза на Валеру. — Маша.        «Маше за спасение нашего друга. Мир душе твоей».       Филатов пристроил табличку в головах могилы, приобняв Пчёлкина за плечо, осторожно поднял его и повел к выходу. Космос и Белов молча шли следом. На выходе их ждала машина, водитель, ожидая, выкурил, судя по окуркам, почти полпачки. Замерев около него, Витя неожиданно протянул руку. Давно забытый и где-то даже неприятный вкус табака был сейчас именно тем, что ему было необходимо. Отбросив окурок в сторону, уже когда начал обжигать пальцы и держать в руках было невозможно, Пчёлкин сел в машину. Не оглядываясь, тем не менее всеми мыслями он был все еще среди тех камней, даже когда пещера, да и гора в целом, остались давно позади. И лишь когда на горизонте показались очертания аэродрома, Витя словно встрепенулся. Обведя взглядом сидящих рядом друзей, впервые улыбнулся:       — Домой хочу.       Как хотели они сказать ему десятки, сотни слов, выражающих всю их тревогу, боль, страх и понимание их нерушимого единства, так сейчас Валера и Космос просто молча обняли его, а обернувшийся с переднего сидения Белов хмуро посмотрел поверх приспущенных очков:       — До Москвы ни на шаг, пока не передам тебя лично ей в руки. +++       Тихо прикрыв за собой дверь медсанчасти, Пчёлкин вышел на улицу. Потребовался прямой звонок в Москву и голос Маши, чтобы Леонидыч согласился сохранять постельный режим. Несмотря на дикую боль во всем теле, заставляющую скрипеть зубами просто при дыхании, сам Витя от услуг медиков отказался, согласившись лишь на осмотр и пообещав уже в Москве пройти полное обследование. Ольге он тоже попросил пока ничего не говорить, получив от Маши заверение, что «кино» та не смотрела, иначе это было бы понятно по ее поведению. Да и сама Маша узнала о съемке от Влада уже после того, как стало известно о благополучном исходе спасательной операции.       — Возвращаемся завтра, — прощаясь с Машей, сказал Пчёлкин. Очень удачно совпавшее расписание рейсов в Москву всего несколькими часами отделяло его сейчас от дома и любимой семьи, которых он уже не чаял снова увидеть.       — Год за три? — улыбнувшись, повернулся к нему со своей кровати Фил, когда Витя раз шесть за час посмотрел на часы.       — Ты же знаешь, — закинув руку за голову, расслабив спину на кровати, жесткое основание которой ему сейчас напоминало перины, Пчёлкин улыбнулся первым звездам, проглядывающим в окно сквозь рассеявшиеся облака, — я нетерпеливый.       Филатов молча вздохнул и покачал головой, бросив взгляд на еще хранящие следы последнего месяца «нетерпения» лицо друга. Рано утром тот, наконец, покинет столь нерадушно принявшую его землю, но вряд ли сможет забыть, ибо унесет с собой оставленные ею навечно отметины как на теле, так и в сердце.

***

      Тихое сопение под боком действовало успокаивающе. Приобняв теплое тельце дочери, Ольга пользовалась каждой лишней минуткой расслабиться, побыть наедине с собой. И с Витей. Его кольцо с ночи воспоминаний всегда было с ней. Как с последовавшего утра все ее мысли заняло увиденное «кино», что всплыло все в том же окне, когда она полезла в банк-онлайн оплачивать накопившиеся счета.       Оцепенев, она тогда смотрела на происходящее с Витей. Н успев даже осознать, что ее предчувствие после его первой «смерти» не обмануло, она вдруг поняла, что сейчас наблюдает его настоящую смерть. Наблюдает и не может отвести взгляд. И даже когда спохватившиеся провайдеры отключили транслируемую на весь мир картинку, она долго еще сидела, смотря на мерцающий помехами экран. А перед глазами стоял ее любимый Витя, весь в ссадинах, кровоподтёках, удерживаемый грубыми руками нелюдей в масках. И последний кадр, когда его опустили на колени.       Внезапно вошедшая Лиза, кажется, ни о чем не догадалась. Самой же Ольге потребовалось немало усилий пока удержать это в себе. Если на этот раз все правда, скоро раздастся звонок. А пока телефон молчит, она будет считать это очередной инсценировкой. И верить. Но за весь день так никто и не позвонил. На словно ненароком бросаемые ею вопросы Лиза отрицательно качала головой. И это волновавшее ее молчание ребят Ольгу наоборот вдохновляло думать, что все не так, как представили боевики.       Но сдерживаться при всех стоило ей немалых усилий, а потому она с облегчением встретила наступивший вечер. Отказавшись от помощи Кира и золовки, она привычно закрылась с Викой в их с Витей спальне. Прижав дочь к груди, все же дала волю слезам и не заметила, как уснула.       Колыхнувшаяся штора легким дуновением ветра коснулась ее плеча. Он снова пришел к ней… Витя часто снился ей, и Ольга радовалась даже такой возможности побыть с любимым, поговорить с ним. Не открывая глаз, она прислушалась к вибрирующему воздуху. Но вот кто-то замер за ее спиной и вдруг присел на кровать. Слегка приоткрыв глаза, Ольга посмотрела в окно. Судя по ярко светящему солнцу, время как бы не к полудню. Значит, не сон…. Значит, не он… Наверное, Лиза или Кир, разволновавшись, что она так долго не выходит, пришли проверить ее. Стараясь не показывать, что не спит, Ольга отчаянно продлевала секунды до того момента, как снова придется держать себя в руках, делая вид, что она ничего не видела. Вдох-выдох… Рука еле заметно приобняла еще спящую дочь в тот момент, когда сидящий позади нее человек навис над ней, и его тень закрыла проникающую на кровать из окна дорожку света.       Она чуть не закричала прямо в ухо своей малышки, когда на ее теплую от сна ладонь легла холодная шершавая рука… Резко развернувшись, она подскочила в кровати и села, смотря на видение перед глазами.       — А-а-а-а-а-а…. — повиснув на шее, вдруг зарыдала так, словно сидящий напротив нее человек принес ей новость о конце ее жизни. А, впрочем, так и было.       Ворвавшись вместе с первым солнечным днем этой весны, он положил конец ее кошмару. И пусть еще на оконном стекле сверкал замысловатыми линиями морозный узор, но и он потихоньку оттаивал, как оттаивали его еще холодные с улицы руки, что она сейчас, не в силах больше сдерживать себя, покрывала поцелуями, смотря на него сквозь водопад слез, и видя только его, а не осторожно заглядывающих сквозь приоткрытую дверь несколько голов.