Like real people do (рабочее)

Периодически случалось так, что выходные часы Брока складывались в целые дополнительные сутки. Тогда он писал рапорт о выезде из района Манхеттена, давал Джеку отмашку на самоуправление, подкладывал Чудовищу в банку одного-двух кузнечиков и уезжал дня на три, взяв с собой лишь пару нужных вещей и ствол. Ночь выдалась не по-летнему зябкая, но Брок с упрямством мальчишки не стал надевать куртку – раз уж решил, что июнь, то и оденется соотвественно июню, хотя в последние два месяца все западное побережье покрывалось гусиной кожей вместо загара. Пробок не было, ни в его районе, ни в Бруклине, город вообще был какой-то неживой, странно опустошенный, совсем не по-нью-йоркски. На очередном светофоре Брок закурил в открытое окно. Он, по сути, не любил Нью-Йорк. Здесь не прошли его детство и юность, хотя флёр ностальгии едва ли окутал его, попади он в места, где вырос. На Манхэттене, недалеко от здания ЩИТа, он жил в маленькой служебной квартире, и то «жил» - одно название: приезжал после операций, мылся, кормил Чудовище, бездумно смотрел сквозь телек. Иногда спал. Иногда кушал. Функционировал в рамках отведённой площади. В джете он, наверное, и часов-то больше провёл, чем в том месте, которое все вокруг него звали «его домом». «Иди домой, Рамлоу» «Брок, ты дома хоть кушаешь?» «Ты Чудовище надолго дома одного оставляешь? А то мы Сэму похожего купили, а в отпуск его взять не получится.» Да что бы они понимали. В Бэй Ридж, на подъездах к мосту, стало покучнее. Видимо, все запоздавшие работники разом решили не ждать утра, хотели попасть домой ещё сегодня, чтобы успеть обнять своих одинаковых жён и заняться с ними одинаковым сексом. Чтобы утром после одинакового у всех завтрака выйти на одинаковые лужайки поиграть с одинаковыми детьми. Все они были такими штампованными, что нагоняли на Брока тоску. Даже их машины сейчас в потоке казались все одномастными как кирпичики, и чёрный гелендваген очень уныло, очень одиноко возвышался над пестрым, но скучным ковром машинных крыш. Нет, Брок не чувствовал себя здесь как дома. И на Лонг Айленде, в той залупе, куда он двинул в своём маленьком личном побеге от реальности, он тоже дома не был. По факту это жилище случайно досталось ему от бабушки по сводному брату, и хоть все права на имущество отдали ему за ненадобностью, он все равно не чувствовал себя его владельцем: с этим домом его просто ничего не связывало, да и не обжился толком: за два года это был раз восьмой, когда Брок выбирался на остров. Он вообще не знал, зачем ездит туда. Иногда, сидя в своем ящике на Манхэттене Брок думал, что вообще-то дом можно было продать. Что вложи он кругленькую сумму в перестройку и облагораживание из халапуги можно было бы сотворить шедевр архитектурного кондитерства, конфетку то бишь, и сдавать в аренду по хорошей цене. Чтобы одинаковые семьи с одинаковыми чемоданами и одинаковыми ретриверами снимали у него этот домик и говорили бы «Ах, мистер Рамлоу, у вас такой чудесный дом, мы обязательно приедем к вам в следующем году» и что-то в этом духе, но потом он давал себе леща за этот шизоидный бред. Отвратительно, большое яблоко способно сделать даже из прожжённого солдата без совести и принципов пластикового кена в приклеенных к жопе розовых трусах. Потом Брок, как следствие своих странных мыслей, срывался, будто доказывая самому себе, что ему нужно суровое уединение и завывающий в окнах соленый ветер. Голубой, маленький домик на отшибе, особняком от остальных, там пахло по-старушечьи и с перебоями шла вода, но черт возьми, ему ли плакаться об условиях. Там был его личный утренний Клуов Лейкс парк и сонные утки. Может, это место просто было его отдушиной, где ничего не напоминало о службе, заданиях, павших боевых товарищах и мировых проблемах. А может ему просто нужно было чувствовать, что он хоть что-то в своей жизни контролирует. Что он может вот так взять и уехать в свой законный выходной куда-то дальше двух кварталов от квартиры и что там, где он заснёт, будет его личное постельное белье, а утром - его личный кофе. Или чай, если он захочет. Что его никто не сорвёт «да тут просто бумажку подписать» или «сможешь тренировку новобранцам провести, у меня тут эт самое» и все в таком духе. Брок подумал, что вполне мог бы состариться и умереть там, если повезёт дожить до седин. Он представил, как он, крепкий старикан, крутым жестом вбивает в стол «вечнозеленого» Фьюри увольнительную с одной лишь размашистой строчкой: «Я слишком стар для этого дерьма» и, показав фак гамельнскому свинопасу с его подковерными играми, бюрократией и воскрешениями усопших, твёрдой поступью отправится на покой, уедет на Лонг Айленд со всеми своими скромными манатками и через месяц сдохнет от передоза скукой и дешевым пивом. Картинка вышла очень забавной и Рамлоу, развеселившись, продолжил, уже представляя своих бравых сослуживцев в пенсионном возрасте. Когда он приехал, было два ночи. Чёрное далекое небо, холодное как погода, было гораздо чище здесь, на окраине, как и воздух, и дороги, и вода в заливе. Брок и сам становился посвободнее что ли, будто центр на каком-то подсознательном уровне заставлял его щетиниться и показывать зубы каждой подозрительной тени, а вот здесь такого не было. Рамлоу с удовольствием предвкушал почти непрерывный сон и три дня обычного человеческого отдыха, разгрузился под шелест радио и прошёл в темноту дома.

***

Утро встретило его ворохом бытовых проблем, которые Брок, право слово, принялся решать не без удовольствия. Он даже изменил своей утренней пробежке, потому что окошко под крышей было разбито бейсбольным мячиком, у насадки в душе слетела резьба и невозможно было помыться, а в холодильнике не оказалось даже самой незатейливой еды. Он снова почувствовал себя мальчишкой 19ти лет, который вдруг должен сам решать какие-то насущные вопросы и справляться с бытом, и, как и десять лет назад, его захлестнул щемящий восторг. Не было рядом никого, кто бы ткнул его носом во что-то, никто не подгонял, не учил, не приказывал. Брок просто был сейчас сам по себе и это было круто. В двух кварталах от его дома пожилая пара держала кафешку и Рамлоу зашёл к ним пообедать. Евреи офигительно варили кофе, еда была незатейливая, но вкусная, а порции - добротные, по-домашнему большие, не как в пижонских ресторанах. Он сел за дальний столик с лучшим углом обзора (привычка, которая не бывает лишней) и сделал заказ миловидной чернявой девчушке с пухлыми губами. Старенький телевизор на стене крутил то ли новости, то ли какую-то хронику про честь и доблесть американской армии, звука не было, но даже просто смотреть - больно. Не было в военном деле ничего романтического, ничего такого, что можно было бы воспеть в одах. Было мясо, отключенная чувствительность, препараты, которые херили организм, была смерть, разруха, голод и кошмары на всю жизнь, а романтики не было. Удивительно, какое шоу сделали из войны, как ее причесали ради экранов и так распиарили, что от призывников отбоя нет. Тогда, много лет назад, Брок, в отличии от всех этих хипстеров-новичков знал, куда шел, когда подписывал контракт: отец - образцовый военный, но все равно оказался не готов к первой командировке. К такому невозможно подготовиться. Рамлоу помнил эти две недели ужаса, будто вчера вернулся, до мельчайших деталей. Их перебросили в Ирак и сказали «Это учения, никаких серьезных задач», а на третий день маленькую группу окружили вооруженные до зубов животные. В их глазах до усрачки испуганный двадцати двух летний Брок не нашёл ничего человеческого. - Сэр, ваша паста, - тарелка сильно стукнула по столешнице и этот звук буквально вырвал Брока из омута воспоминаний. Наверное, он снова сидел и пялился в одну точку с отрешенным лицом, как всегда, когда накатывало, потому что девушка смотрела на него изучающе и даже не скрывала этого. Но, похоже, Рамлоу в какой-то степени ей симпатизировал, отмечая про себя, что его не особо бесит ее незамутненное юношеское любопытство. - Вы военный? - девушка присела на самый краешек соседнего стула, готовая в любой момент побежать к другим столикам, но все ее внимание было сосредоточено на мужчине, - Бабуля говорит, вы военный и редко сюда приезжаете. - Да, военный. Меня зовут Стив, - Брок улыбнулся, но мысленно бился головой об стол: какой нахер Стив, зачем было врать? И ради всего святого, почему он назвался именем этого человека? Дебил, какой же дебил. Будто прочитав его мысли, девушка тут же расхохоталась. У неё была какая-то квадратная, но красивая улыбка и Брок сам невольно хмыкнул, вторя ей: - Да в вас от «Стива» ровно столько, сколько во мне - американских кровей. Но не представляйтесь, если не хотите. А я Тоня. - Не очень еврейское имя, - Брок подумал, что оно скорее русское, не стал озвучивать, но вообще оно ей даже шло. - Дааа, - протянула Тоня, покачав головой, - Мы дети мира. Америка любит таких как мы. Она подбирает нас, бездомных, скитающихся, тогда когда мы уже на всё согласны и даёт нам кров, работу, страну. Она не озвучивает условий, она убаюкивает колыбельной, но в ней лишь слова о пятислойной туалетной бумаге, о том какие мы везунчики, что можем взять три пожизненных кредита или что система даёт нам покупать еду за вырезанные купоны. Она говорила об этом будничным голосом, с легкой улыбкой, бездумно комкая в пальцах пеструю салфетку. Но во всем ее виде, в наклоне головы и напряженной спине, сквозила яростная, но смиренная обречённость. - А потом стране что-то нужно и она вежливо, но неотвратимо стучится в дверь, и уводит людей без гарантий возврата. Она и вас забрала. - Ну, я сам пошёл, - ответил Брок, но он понимал, что она имеет ввиду. - И тем не менее вы не вернулись, - тут кто-то окрикнул ее по имени и Тоня быстро поднялась, оправив юбку и собрав со стола мелкий сор, - Мой брат подорвался на мине. Весьма ироничная смерть для сапера, неправда ли? Но иногда я малодушно полагаю, что ему повезло больше, чем таким как вы, - и, подумав, добавила уже погромче, совсем другим профессиональным тоном, - А приходите к нам в воскресение, Стив, бабуля планирует вечер еврейской кухни и мы будем рады вас видеть. Тоня кокетливо подмигнула мужчине и убежала по своим делам, не оставив Броку даже времени на дежурную вежливость. Уже вечером, перед сном, Брок думал о том, как обидно, что такие молоденькие , хорошенькие девушки знают о войне так много. Больше, чем каждая из них заслуживает. Он проваливался в сон, заранее готовясь к пыльному, раскаленному аду под закрытыми веками.