Witcher

— Грязный подонок, верни, что взял! — Я ничего не брал! — мальчишка в их руках, кажется, еще совсем зеленый, не знал, что с яростным народом никакая честность не пройдет. Как животные они стремятся перегрызть глотку слабому, пока не находится кто-нибудь достойный. Сегодня Чимин стал тем самым «достойным». Даже от его силуэта в прогнившей дверной раме веяло смелостью и справедливостью. Он был закутан в мрачную шаль до носа, но Чонгук верил, что лицо у него доброе, и посмотрел в его сторону с призрачной надеждой на спасение. А потом его лицо вбили в пол — и надежда на спасение провалилась под сырые доски. Чонгук прочувствовал кровь и дрожь на своих зубах, а толстые пальцы в его волосах сжались сильнее. Его голову заносили вверх для очередного удара. И трое потных, волосатых, как буйволы, мужчин смеялись над слезами в его юношеских глазах. Отвращение ко всему роду людскому разливалось в душе, и Чонгук погряз в мираже легкого головокружения. Его голову прикладывают об пол еще раз. Чонгук очнулся и дернулся, но не вырвался. А потом должен был наступить третий раз, с которым губы Чонгука превратились бы в кровавое месиво, но их спасает человек в черной шали. Он не бьет и не крушит, просто тихо шевелит губами: — Что он сделал? — оттягивает шаль ото рта медленно, вальяжнее светских дам. У него прямо на губе едва краснеющий шрам, а на его щеках легкий румянец от утреннего морозца на улице. — Этот бледнорожий забрал наш хлеб! — восклицает мужчина, который держит этого самого «бледнорожего» за руки. И, по мнению Чимина, все на этой улице, но только не этот парнишка, могли украсть буханку хлеба. Той толстой женщине с котами эта буханка легко залезла бы за щеку, а мужчина в телеге мог бы спрятать ее под хворост, но не этот парнишка. — Посмотрите на него, — голос режет воздух, как острый нож. Его рука, которой он поднимает Чонгука с пола, так же холодна, а взгляд, как острие ножа, вспарывает в Чонгуке приятные чувства. Этот человек не простоял в стороне. — Он худой и бледный, а из одежды имеет при себе только облегающие лохмотья, — интонация осуждающая, но такая правдивая. На дворе ранняя весна. Льды только-только растаяли и иней еще обнимает землю с утра. А Чонгук носит на себе только белую рубашку, простые штаны, рваную накидку и пару помятых ботинок.  — Вам правда кажется, что тут есть куда спрятать хлеб? Или просто хочется ввязаться в проблемы и попасть в руки полиции? — и в этот роковой момент мужланы, кажется, готовы напасть и на молодого спасителя тоже. Но его шаль сползает с плеча, а на нем красным мечом пестрит полицейский значок. Чимин говорит словами закона — и все осуждения вокруг Чонгука тут же замолкают. Улица продолжает жить. Мужланы возвращаются на свои места в лавке: один месит тесто, другой достает хлеб из печки, а третий заворачивает его в бумагу да подает той самой кошатнице. И в маленьком городишке у подножья многовекового хребта все по-старому. Люди все такие же разные, но при этом боящиеся сени закона и страшащиеся выйти из своих домов после полуночи одинаково. Природа такая же бледная и холодная, но вместе с этим по-тихому очаровательная. Цены на продукты по-прежнему завышены, а Чонгук по-прежнему собирает ростки ранних Мелоний для ароматного чая. Но сегодня кое-что изменилось. В жизни Гука появился Чимин. Он был красив и таинственен для простого солдата полиции, к тому же, отличался чувством собственной справедливости и был первым, кто за Чонгука вступился. Его хотелось отблагодарить. Но Чимин собирался уходить, снова закрывая свое лицо в темницу шали и вешая за спину тяжелый чехол чего-то звенящего. — П-простите, — голос Гука звучит озябше и напуганно, как если бы беспризорника выкинули на улицу в холодную зиму. У Чимина от этой мысли сердце сжимается, но брови не дергаются. Он ускоряет шаг. Общаться с незнакомцами не положено. Особенно с теми, к которым можно случайно привязаться. Но иногда незнакомцы привязываются сами: — Простите! То есть...спасибо! Я, — Гук ускоряет шаг, стремясь нагнать мрачного внешностью и такого светлого душой человека, но тот почему-то стремится убежать. Чонгуку приходится Чимина за плечо хватать — и он почти что сдирает с мягкой ткани его плаща фальшивую нашивку полиции. Чимин от этого дергается, руку Гука перехватывает и смотрит в его сторону бешено. Чонгуку должно было стать страшно, но в его рту уже вкус крови, а на щеках пара синяков, так что тормоза ему совсем сорвало: — Я…хотел бы поблагодарить вас чашкой чая. Всего пять минут. Сегодня холодное утро, вам не помешало бы согреться, — от его невинной улыбки тянет пряностью — и Чимин не способен устоять. Он кивает в невольном согласии, решая, что поймать чудище он успеет, а с милым парнишкой времени может больше и не перепасть. В этом городе все совсем близко. Дома, как родные братья, походят друг на друга: трехэтажные бело-серые с небольшими оконцами и маленькими резными дверьми. На крыльце часто спят коты, избавляющие город от крысиной заразы, как бравые воины. Если честно, то коты тут бывают добрее настоящих «воинов». Эти мужики с дубинками за своими черными пиджаками с красными нашивками держут только холодное, безвольное сердце. А об котов хотя бы можно погреться. Изредка перепадают случаи, когда и полицейские встречаются добрые. Чонгуку, допустим, сегодня повезло. Он еще не видел, как Чимин улыбался, но знал, что красиво, потому что у человека с добрым сердцем и улыбка всегда красивая. Видимо, у Гука сердце святое, потому что улыбается он невинно, и такой улыбке хочется сдаться в плен. Но место, в которое Гук приводит Чимина, на тюрьму совсем не похоже. Да и для обычной лавки оно слишком уютное. В колючий утренний мороз, когда трава жалась к земле в страхе от холода, в этом месте цвели сочные травы и редкие цветы любвеобильно обвивали старые горшки. Чонгук обвивал их руками так же любвеобильно. Тут пахло как в летнем лесу, когда как за окнами пахло сырыми камнями и человеческим голодом. В этом месте определенно хотелось остаться навсегда и на тюрьму оно не походило, потому что пленяло своей очаровательностью. — Присаживайтесь, — Чонгук указывает на малюсенькую скамью у окна. В ее стальных переплетах тоже затерялись какие-то мелкие цветы. Напротив скамьи стоял круглый деревянный столик, а на столике стояла одинокая чашка, ждущая, чтобы из нее отпили. — Вам больше нравится обычный или что-нибудь экзотичное? — Гук перебирает пальцами по льняным мешочкам с чаем. Все они пахнут по-разному, но одинаково приятно. — Я почти что не пью чай. Он дорогой. Не знаю, что лучше, — Чимин кидает в сторону Гука аккуратный взгляд. Для бедного, только что избитого парнишки, он выглядит слишком счастливо. Его руки совсем не дрожат от недавнего мордобоя, и керамический чайничек он держит крепко. Кровь застыла на его нижней губе, и Чимину больно на это смотреть. Нельзя наносить вред невинным. Чем тогда люди лучше животных? — О, дорогой он только у тех, кто не умеет делать его сам, — посмеивается Гук, вытягивая один из своих любимых мешочков. Он почти что пуст, — если бы люди не боялись делать что-то для других, то, может быть, чай для успокоения и вовсе был бы не нужен… Его голос сливается со звуком наливающейся в чашку воды. Она искрится, будто от радости, а касаясь дна одинокой чашки, пускает легкий пар Чимину в лицо. Запах нежно поглаживает переносицу — и Чимин почти сразу влюбляется в него. Пахнет весенним букетом цветов и цитроном. Бледно-желтые обрывки трав крутятся на дне чашки в медленном танце, пока Чон не присаживается напротив Чимина. Заварка тут же оседает вместе с ним. — Я собрал его в прошлом мае и выдержал с листьями чайного и мандаринового дерева, — Чон одной только интонацией умоляет Чимина, чтобы он попробовал. И Чимин пробует. Для бесплатного чая этот довольно хорош. Обычно люди за бесплатно подсовывают всякую чушь типа просохшей буханки хлеба или скисшего молока, но сегодня Чимину повезло. Или Чонгуку повезло. — Меня зовут Чонгук, — он вдруг вспоминает, что не назвал своего имени, — спасибо, что помог мне сегодня. — А ты правда что-то украл? Вдруг я помог тебе зря? — Я не крал. Они всегда кидаются на меня, потому что я иду через рынок и ничего не покупаю, — Чон постыдно отводит взгляд от Чимина. Не хочется, чтобы и Чимин видел в нем вора. — Кто тогда у них крадет? — Никто не крадет. Они просто не умеют считать, — и нельзя не поверить так по-смешному надутым губам и честным, чистым глазам, которыми Чон смотрит на Чимина. К тому же, за Чимином тоже стоит грешок: — Я — ненастоящий полицейский, — Пак с легкостью срывает нашивку со своего плеча без задней мысли о том, что Гук теперь этим может пользоваться. Чонгук к себе очень сильно располагал, — думаю, что и они не настоящие торговцы, раз не умеют считать. Остроумность вызывает на лице Пака улыбку, а та влечет за собой непосильную боль. Рана над губой колит и тянет так, что, кажется, вот-вот разойдется. Чимин перестает улыбаться. А Чонгук перестает улыбаться ему в ответ. — Болит? — Гук первый, кто заметил боль Чимина так быстро. Да, у Чимина болело. На губах и в сердце. И Чонгуку хотелось унять его боль, хотелось протянуть пальцы к его губе и смазать жгучую рану с нежной кожи. Но Чонгук перехватывает свое запястье другой ладонью и подавляет желание коснуться. — Немного, — Чимин нагло врет. Болит сильно. Но боль эта скорее душевная, а не физическая. — У меня есть кое-что, что поможет тебе! Чонгук резво поднимается с дохлой табуреточки и тянется куда-то к потолку, едва цепляя руками округлые ручки ящиков. Чимин хочет остановить его, чтобы предупредить, что ранение это так легко не лечится. Его нанес не зверь и не человек, а те, кого люди боятся увидеть после захода солнца — ночные фурии — страшные чудовища в теле людском. Раны, нанесенные их заклинаниями никогда просто так не лечатся и боль после встречи с ними в сердце остается. Но Чонгук снимает какую-то зеленую баночку с полки, спускается на уровень чиминовых глаз и улыбается так искренне, что сердце Чимина пропускает приятный удар. Он сует банку в руки Чимина с таким желанием помочь, что Чимин не может отпихнуться. — Просто смазывай рану два раза в день — и все заживет, — Чон в своих словах уверен, а Чимин Гуку не верит. Если врачи не смогли излечить его, то мальчик с улицы вряд ли и занозу из его пальца вытащит. Но баночку Пак все же принимает. И на этом Чимин свой чай допивает. Им приходится расстаться тут же, потому что у Чимина столько жизней, которые нужно отнять, а у Гука столько трав, которые нужно собрать. И кажется, что им совсем не по пути, но у Чонгука есть маленький секрет, а Чимин на такие секреты охотится.